Сирин

Слушаю подкаст про тоталитарные режимы - угадайте, почему именно на эту тему, - и автор говорит о феномене террора в тоталитарных странах - про нацистскую Германию и истребление евреев. Слушаю, ужасаюсь и думаю в то же время, как много я в своей жизни встречал людей-расистов, ненавидящих кого угодно за что угодно. Я очень много знал таких. Осознаю, что у меня была иллюзия, будто жизнь в 21 веке означает прогресс, улучшение, но бездна зла зияет в глазах многих. У Оруэлла было эссе про то, что технический прогресс не тождественен моральному совершенствованию. И когда я думаю об этом тезисе, то понимаю некоторые предчувствия русских символистов. Это чувство, как в рассказе Леонида Андреева "Бездна" - черная бездна, которая в любой момент готова раскрыться в человеке и поглотить его, превратить в дьявола. Любовь, бог, дружба - все это очень хрупкое.

Сегодня мне снилось, что я оказался в столовой моей московской школы, нас там заперли силовики, не пускали прочь, били и заставляли пить блевотное школьное какао цвета кала. Многие плакали, а силовики ходили довольные с оскалом. Потом пришел босой старец в белых одеяниях с бородой и какой-то книгой в руках - то ли Евангелие, то ли стихи Блока. Оказалось, что старцем был человек-гибрид: смесь философа-евразиста Дугина и Распутина. В знак протеста я вылил его чай на пол, а он за это начал кричать, что отдаст меня на суд силовикам, я смотрел на силовиков, а они смеялись. В этом сне все пласты русской культуры за последние 100 лет.

В это тяжелое бредовое время чтение Набокова может предоставить иллюзию утешения. Из "Истребления тиранов" (1936):

"Смех, собственно, и спас меня. Пройдя все ступени ненависти и отчаяния, я достиг той высоты, откуда видно как на ладони смешное. Расхохотавшись, я исцелился, как тот анекдотический мужчина, у которого "лопнул в горле нарыв при виде уморительных трюков пуделя". Перечитывая свои записи, я вижу, что, стараясь изобразить его страшным, я лишь сделал его смешным,-- и казнил его именно этим-- старым испытанным способом. Как ни скромен я сам в оценке своего сумбурного произведения, что-то, однако, мне говорит, что написано оно пером недюжинным. Далекий от литературных затей, но зато полный слов, которые годами выковывались в моей яростной тишине, я взял искренностью и насыщенностью чувств там, где другой взял бы мастерством да вымыслом. Это есть заклятье, заговор, так что отныне заговорить рабство может каждый. Верю в чудо. Верю в то, что каким-то образом, мне неизвестным, эти записи дойдут до людей, не сегодня и не завтра, но в некое отдаленное время, когда у мира будет денек досуга, чтоб заняться раскопками,-- накануне новых неприятностей, не менее забавных, чем нынешние. И вот, как знать... допускаю мысль, что мой случайный труд окажется бессмертным и будет сопутствовать векам,-- то гонимый, то восхваляемый, часто опасный и всегда полезный. Я же, "тень без костей", буду рад, если плод моих забытых бессонниц послужит на долгие времена неким тайным средством против будущих тиранов, тигроидов, полоумных мучителей человека."

В детстве мне говорили, что если я не буду учится, то не добьюсь успеха. Под учёбой часто понимается механическая манипуляция данных – игра в кости. Я думаю гораздо важнее понимать, что жизнь это то, что ты можешь сделать сейчас, учитывая выборы, которые ты сделал в прошлом. Life is what you can do with yourself now considering choices you have made in the past. Английский концептуализирует это положение с помощью present perfect. В этой грамматические  конструкции меня поражает сопряженность прошлого опыта и теоретической возможности будущего, находящейся в настоящем. Всего один глагол, но столько смыслов.

В последнее время я все чаще и чаще думаю о том, что моя жизнь, вся насплошь состоящая из абстрактных электрических импульсов, призраков прошлого и капиталистической пропаганды, могла бы быть более вещественной, физической, непосредственной. Каждый день я занимаюсь информационным колдовством -- растрачиваю слова, разбрасываюсь зримым. Вместо этого я бы мог работать, например, водителем карьерного грузовика Белаз.

Минута лингвистического задротства
Любителей английского языка и лингвистики хочу порадовать одним интересным словоупотреблением:

"Philosopher of art Stephen Davies offers an in my view adequate distinction between what is aesthetic and what is artistic."

Что интересного в этом предложении, спросите вы? Ну конечно же использование адвербиальной (наречие) фразы в качестве модификатора номинативной фразы. Иными словами, словосочетание "an in my view adequate distinction". Как известно, "in my view" это так называемый дизъюнкт (disjunct), то есть необязательный элемент синтаксической структуры, модифицирующий содержание высказывания. Однако в данном случае этот элемент использован для модификации существительного, то есть, по сути, он здесь употреблен в качестве прилагательного, интегрированной синтаксической единицы. Это необычно, но ведь и прелесть английского в том, что такие фразы можно строить, как конструктор, из кубиков-слов.

Белорусская группа Intelligency прославилась треком "Август", который был популярен в тик-токе (дьявольское пространство) и который принёс им контракт с лейблом Warner. Мне кроме этого трека у них ничего и не нравилось, но вот сейчас слушаю их другие вещи, и очень даже ок! Коллектив характеризует свой стиль как "техно-блюз". Мне тут слышатся отсылки на какую-то советскую манеру вокального исполнения, такой как бы ансамбль мальчиков-зайчиков (Ну погоди!), поющих тоненьким голосочком о дружбе, любви, солнце, ну и в то же время какой-то даже Цой. Но эти слои советского ретро разворачиваются на фоне электронных звуков – отсюда и техно-блюз, то есть прямой луч традиционных смыслов, преломленный через призму технологического исполнения.
https://youtu.be/nwj2toByPg0

Вчера с дуру пересмотрел "Людей в черном", ну и написал.
https://telegra.ph/Lyudi-v-chernom-i-kapitalizm-01-04

В книге Вайля и Гениса 60-е. Мир советского человека есть глава про спорт, где авторы пишут, что советские физкультурники были прежде всего интеллектуальны, сильны духом и нравственными убеждениями, а уже потом победами и рекордами. Так, боксер Валерий Попенченко защитил докторскую диссертацию по теме «Проблемы кондиционирования воздуха», и в этом его биография противопоставлялась западным боксерам, таким как Сонни Листон, чья биография состояла из «улицы – тюрьмы – ринга». Диалектика "здоровое тело - здоровый дух" была характерна для 60-х – периода построения коммунистической утопии, общественной эйфории, тотального романтизма. Ну и поскольку «спорт – это продолжение войны мирными средствами», то советские спортсмены были призваны явить советскому человеку новые идеалы, примеры для подражания, которые были ближе и понятнее, чем космонавты или физики-лирики – ключевые идолы того времени.

Мне кажется, что сегодня российский спорт стремится выполнять ту же функцию, но сменился главный аргумент. Если раньше советский спортсмен был идеологической фигурой, конструировавшей собственное величие, то сегодня спортсмен – это жертва, чье изначально неоспоримое достоинство (не)справедливо попрано обвинениями в жульничестве, использовании допинга. Советский спортсмен был велик благодаря своей деятельности, а российский вопреки ей. В такой ситуации любые нападки на современный спорт, только упрочивают идеологическую функцию, приписанную ему государством.

С наступающим новым годом, друзья! Спасибо, что читаете мой канал. Ваше присутствие и внимание для меня очень важно. Желаю вам покоя и воли.

И вот немного музыки, которая лично для меня имеет очень праздничные ассоциации. Слушаю ее каждый год 31-го декабря. С праздником !

Public Enemy – Harder than you think
Guns N' Roses - Sweet Child O' Mine

Пишу текст про музыку и текст в гитарном роке и слушаю эмо-группу Date Rape, у которых музыкальный материал и слова взаимодействуют радикально в треке «Письмо к женщине» – да, да по стихотворению Сергея Есенина. Когда я учился в старших классах, все как-то слушали Есенина, спетого в исполнении Retuses. Помню, как зимними вечерами я ходил на курсы по английскому, слушал «Заметался пожар голубой» и грустил, потому что очень не хотелось готовиться к ЕГЭ, а хотелось влюбиться в американку, спиться, умереть от пули во лбу. У Retuses эта есенинская грусть – «синь в глазах» – на музыкальном уровне разрешается предсказуемо: гитарный перебор с небольшим ревербом, томная вокальная партия, отсутствие перкуссии – словом, музыкальный минимализм, выдвигающий на первый план эмоции голоса и семантику стихотворного текста.

Но вот у Date Rape музыкальные референции очень неожиданные. Вокальная партия осмысляет «Письмо к женщине» в традиции эмо-скриминга. Перегруженные гитары играют гармонизированные рифы, и ударные на месте. При этом структура трека соответствует структуре стиха. Во время первой части стихотворения, когда лирический герой выразителен, настойчив, смятен и растерян, как «лошадь, загнанная в мыле», тяжелые гитары упрочивают и фиксируют эти эмоции. Но во второй части, когда лирический голос как бы ломается, смягчается, идет на примирение, Date Rape играют гитарный перебор чистым звуком, меняется ритмический рисунок, в аранжировке появляются духовые.

Такая смена аранжировки может показаться очень внезапной, но мне кажется, она четко расчерчивает драматургию есенинского стиха. Я всегда думал, что темой «Письма» является тема отвергнутой любви, разрыва, непонимания. Но теперь мне кажется, что главная драма разыгрывается не между лирическим субъектом, обращающимся к возлюбленной, но между Есениным и его талантом. В стихе борются друг с другом два поэтических голоса. Первый – тот, который звучит в первой части текста. Это образная речь, завязанная на метафоре, образе, языковом вывихе, аллегории: «буря быта, гуща бурь и вьюг, земля – корабль». В этой части стиха драматургическое обращение – не более чем прием, упрощающий подачу первородного поэтического материала. Но наступает переломный момент – в стихе и в судьбе поэта, – когда Есенин «спускается в русский кабак» с целью погубить себя. После этого словесный талант писателя начинает распадаться. В «Письме» это проявляется в том, что драматический принцип начинает доминировать над поэтическим. И вот уже в тексте появляется какая-то советчина, какое-то «знамя вольного труда», и главное странное самоуничижение, психологически слепая фиксация на собственном горе, на своей отверженности: «И сам я вам ни капельки не нужен».

Интересно, к слову, что «последний поэт серебряного века» Иосиф Бродский в своих поздних стихах повторил есенинские тропы. Это видно, например, в стихотворении 1989 года «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером», которое заканчивается просто великолепными строками: «Я курю в темноте и вдыхаю гнилье отлива.» Лучше и не придумаешь.

Американский режиссёр Орсон Уэллс, известный по таким фильмам, как «Гражданин Кейн», «Печать Зла», «Леди из Шанхая», потерял права на свою вторую картину «Великолепные Эмберсоны» и не смог завершить работу над фильмом. Студия «RKO», с которой у Уэллса был контракт, обрезала хронометраж фильма с 132 до 88 минут и, помимо этого, пересняла концовку, завершив «Эмберсонов» прямолинейным хэппи-эндом. Уэллс посмотрел фильм один раз через много лет после выхода и назвал его «кромешным адом» (hell broke loose), хотя в то же время он думал, что если бы студия сохранила его режиссерский монтаж, то фильм превзошел бы «Гражданина Кейна», который считается лучшим творением Уэллса.

Критики часто говорят об «Эмберсонах» как о «поврежденной, но мощной» картине, которая могла бы быть более совершенной, если бы Уэллсу позволили довести свой замысел до конца. Но я думаю, что в той форме, в которой фильм существует, его влияние еще более революционно. Уэллс создал произведение, которое одновременно является оригиналом и своей копией, собственностью режиссера и его украденным имуществом. Любая интерпретация «Эмберсонов» должна основываться не только на том, что в фильме можно увидеть, но также на том, чего в фильме нет, – изначального авторского взгляда. Это своего рода квантовая поэтика, которая предполагает одновременное присутствие и отсутствие. Я думаю, что любой творческий акт подчиняется этому закону. В любом готовом произведении заложена интенция отсутствия – того, что в него не вошло. Именно в этом смысл стихотворения Роберта Фроста «The Road Not Taken». Сделанный выбор неминуемо содержит в себе выбор не сделанный, но это не стоит осмыслять в рамках упрощающей парадигмы «упущенной возможности». В сущности, я думаю, что речь здесь идет о модернистском принципе одновременности, сосуществования реального и виртуального, воплощенного и мыслимого. Также и наши воспоминания существуют одновременно: мы сразу и дети, и подростки, и взрослые. Об этом писал Блаженный Августин.

У Ролана Барта есть красивая метафора в одном тексте, где он рассуждает о природе слушания. Слушать значит раскрывать сокрытое, затемненное, неясное. Это герменевтический процесс. С этим связан проект психоанализа: реконструировать историю человека через его речь. “Слушать человека значит ловить в ловушку означающие.”

Барт использует слово “ловушка,” и мне оно кажется очень точным. Слушая человека, мы как бы бросаем рыболовную сеть в поток его слов. Речь – течение. В английском слово fluent (беглый) этимологически связано с flow (поток). Это слово используется, когда хотят сказать, что кто-то владеет языком: fluent English. Есть еще понятие idiomatic, означающее способность правильно связывать слова в устойчивые выражения, но fluency предполагает беглость. Говорить – лить воду, и это хорошо, несмотря на то что в школе злобный учитель говорил, что “вода” в сочинении по литературе неприемлема. Вода и есть язык, а мысли – это японские карпы кои, чья чешуя серебрится, когда внимание собеседника, как лунный свет, озаряет пруд сознания.

Квентин Тарантино и Владимир Набоков

В одном интервью Тарантино рассказывает о том, как подобрал песню Stuck in the Middle With You для той самой сцены пытки (“the infamous torture scene”) в "Бешеных псах". В фильме, если помните, герой Майкла Мэдсена отрезает ухо полицейскому (Кирк Балтз). Вот что Тарантино говорит о выборе музыки для этого момента:

“Эта песня, которая сама по себе очень веселая, радостная и легкая, не только не облегчает просмотр сцены, но напротив, делает ее еще более тяжелой для зрителя. Представь, что ты сидишь в кино, слушаешь эту песню, расслабляешься, все кажется милым и хорошим, как вдруг – бац! – и начинается полная жесть. Но уже поздно. Ты уже не можешь не смотреть. Ты начал наслаждаться песней, теперь ты должен принять и эту жесть. Ты уже сообщник. (co-conspirator)”

В этих словах Тарантино фактически дословно повторяет главный тезис американской литературной критики о Владимире Набокове. По мнению многих критиков, роман «Лолита» писателя-эмигранта являет собой интеллектуальную ловушку: за красивым стилем, глубокими метафорами и псевдо-духовными личными переживаниями Гумберта Гумберта скрывается рассказ о педофиле — факт, с которым не поспоришь. Но сила словесного искусства как бы размывает фактический скелет нарратива, оставляя на его месте мутно-серебристое свечение метафоры, поэзии. И находясь в этой дымке, читатель становится соглядатаем – co-conspirator. Фильм Тарантино основан на схожем приеме: он обманом заманивает зрителя в пространство кинематографического насилия, специально стирая тот переходный рубеж, после которого зритель перестает замечать, что получает удовольствие от запрещенного: от изображения пытки, убийства.

Больше всего меня поражает даже не эта внезапная интеллектуальность тарантиновского кино, но – если так можно сказать – его американскость, Americanness. Это же качество есть и у Набокова, который писал, что в "Лолите" пытался выдумать собственную Америку. "Лолита" – его самый американский роман. И обратите внимание, какую важную роль в книге играет поп-культура, комиксы. И Тарантино ведь тоже полностью об этом. Я думаю, что главным в творчестве обоих художников является центральная для американской культуры тема собственной совести, своего я, не зависящего ни от кого. Этот пафос прослеживается уже в протестантских литературных памятниках первых эмигрантов. В несколько более пошлом виде подобные идеи озвучивались в книге госпожи Айн Рэнд, тоже кстати эмигрантки из Российской империи. Критике ее идей и философии self-help в целом посвящена классная статья, которая недавно вышла на Горьком.

Вчера прочитал пьесу Awake and Sing! Клиффорда Одетса. Читал и думал: классная такая пьеса 1935 года про еврейскую семью в Америке, идеализм, угнетение пролетариев и un peu de марксизм. Все это я как-то подсознательно воспринимал в свете названия – Awake and sing, то есть «проснись и пой». Это выражение, ставшее в русском языке как будто идиоматичным, отсылало меня в дымчатый контекст моего постсоветского детства, к старым фильмам, Ларисе Мондрус и песне «Проснись и пой!»

Но потом я обнаружил, что в английском языке выражение Awake and Sing – библейская отсылка. Именно так говорит пророк Исаия в одной из своих речей: «Awake and sing, ye that dwell in dust» (Isaiah 26:19). На русский это место переводится по-разному, но никогда не «проснись и пой», наиболее распространенный вариант перевода строится на словах «воспряньте и торжествуйте».

Я оказался в ситуации, когда, глядя на английскую фразу, я приписал ей смысл, которым она не обладала. Я думал, что awake and sing – это что-то из разряда межкультурной идиоматики, что-то про оптимизм, веселье и радость утра, а оказалось, что эта фраза отсылает к религиозной полемике о жизни и смерти.

Такие случаи неизбежны для любого, кто хоть раз был вынужден транспонировать свою личность в иной язык. Парадокс в том, что содержание высказывания не соответствует форме высказывания. Я наделил языковую форму смыслом, который немыслим в рамках того контекста, в котором эта форма существует. И из-за этого нарушилась вся ассоциативная цепь: дискурс смерти и воскресенья сменился смутно-буржуазной идеологией «оптимизма», а пророк Исаия – Ларисой Мондрус (прости господи).

Подобно тому, как иного атлета на спортивную карьеру обрекает вывих, так и иноязычность превращает обыденную речь в поэзию.

В нелегкий период пандемии мы с группой вынуждены были перенести всю музыкальную активность из студии в наши комнаты. Сейчас в Праге не то что концертов нет, но едва ли можно выходить на улицу: маски, комендантский час и закрытые по воскресеньям магазины included. И именно сейчас мы с Page Turners выпустили демо версию нашей песни Ema, которую мы записали в Garage Band. Я думаю, что такие лоу-фай записи отражают искренность нашего положения: саунд песни соответствует подробностям наших жизней, нашему положению именно в это время. Песню можно послушать на SoundCloud
https://soundcloud.com/pageturnersband/ema

Друзья, я жив и бодрствую, но последние недели готовился к конференции "Эффект правдоподобия и проблема литературного воображения", которая пройдет завтра и послезавтра в зуме. Мой доклад посвящен когнитивному прочтению романа братьев Стругацких "Улитка на склоне". Вы можете послушать выступления докладчиков. Если хотите, могу послать ссылку на программу конференции со всеми ссылками и информацией. После того, как закончу философствовать о литературе, вернусь на канал с новыми интересными мыслями и новой демо песней нашей группы Page Turners !!!!!

Ролан Барт в эссе Зерно голоса писал, что любая форма музыкальной критики неизбежно упирается в прилагательное – “беднейшую языковую категорию.” Эпитет, пишет Барт, неизбежен, поскольку экономичен. Мы слышим песню или мы присутствуем на выступлении и вот мы уже стремимся заключить необозримую многозначность музыкального явления в темный терем слова. Эта композиция такая-то. Этот концерт такой-то.

Я думал об этом эссе, когда шел сегодня по парку и слушал песню Times Moves Slow (2016) группы BadBadNotGood. Микс композиции составлен таким образом, что на первый план выдвинут дуэт баса и акустических барабанов, а уже за ними, как за мокрым стеклом, проглядывается вокальная партия, которая ложится на объемную подушку синтезаторных аккордов. Как интересно, подумал я, в звучании этих барабанов с басом есть что-то, что напоминает вот эти сухие осенние листья под моими ногами.

И тут я вспомнил Барта. Прилагательное может уступить место развернутой метафоре, если эта метафора на языковом уровне являет такую многогранность смыслов, которая совпадает с многозначностью звука. В “сухих осенних листьях” есть шелест, мягкость и необратимость, которую мы слышим в барабанах записи Times Moves Slow. Мы все знаем, как бедны и как неадекватны слова, которые не передают того, что мы хотим сказать. В этом заключается парадокс поэтического высказывания. Сложные, непонятные цепи поэтических слов подчас дают более точное описание эмоции, чувства, мысли, чем формальный язык. В конце концов, кто сказал, что критика должна непременно выражаться в форме нарратива? Язык функционирует на более тонких уровнях, и это хорошо понимали поэты-футуристы и абсурдисты.
https://www.youtube.com/watch?v=UWIIPX_5rbM