παραχαράττειν τὸ νόμισμα. Страница 35
Канал философа Стаса Нарановича
-
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Некогда естественные науки еще были способны ставить перед собой благородные цели. Зелинский о том, как химики анализировали смертоносные воды Стикса: -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Сегодня, 7 таргелиона, день рождения Платона. В связи с этой знаменательной датой почитаем рассуждение Юрия Анатольевича Шичалина о символическом значении годов жизни Платона из его лекции о «Людях Платона» Дебры Нейлз:
«Всякая статья о Платоне начинается с того, что Платон родился в 427 г., а умер в 347 г. Эта традиционная дата построена прежде всего на том, что мы знаем достаточно надежно, когда умер Платон, и знаем, что он умер, по античным свидетельствам, будучи от рождения на 81-м году. Число 81 оказывается числом не случайным. Оно представляет собой квадрат числа муз. Когда мы задумываемся (об этом подробно рассуждается, я не буду это повторять, но просто обращу на это внимание) о том, что даже то, что, казалось бы, точно известно, потому что много есть свидетельств, источников, можно много с чем сопоставить дату смерти Платона, но вот эта принятая античными излагателями биографии дата 81 год, оказывается из совершенно другого плана, не исторического. В одном из первых сочинений, посвященных Платону, которое написал его племянник Спевсипп, речь шла о том, что Платон происходил не просто от своих земных родителей, но от Аполлона. Как служитель Аполлона, он должен был умереть в возрасте, который так или иначе с этим связан. Квадрат числа муз — это замечательная дата, которая иллюстрирует отношения между Платоном и Аполлоном, а совсем не отношения какого-то исторического плана и характера». -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Картину дополняет Арнобий: «Чему служат те песни пробуждения, которые вы исполняете по утрам, присоединяя голоса к звукам свирелей? Стало быть, боги засыпают, и их следует возвращать к бодрствованию» [Adversus nationes VII.32]
В V томе «Истории античных религий» Зелинский описывает эту фреску: «По обе стороны от жреца (поскольку у нас есть право называть так мужчину в одеянии) мы видим по фигуре, очевидно, из представителей духовенства. Слева от зрителя — белую женщину в белом одеянии с черной накидкой. Правой рукой она держит систр, потрясая им с сакральной целью, а левой — ведерко (situla) неизвестного предназначения. Справа от жреца мы снова видим духовное лицо, но не белокожего, а мавра с белой накидкой на плечах. Он тоже потрясает систром, держа его в правой руке. Что делает левая — не видно. Внизу, у самых ступеней, стоит второй мавр, похожий на первого, в такой же белой накидке. В простертой правой руке, вознесенной к небу, он держит белую палочку (очевидно, капельмейстерскую или дирижерскую). Его голова обращена направо (т.е. налево от зрителя), а там, отчасти на нижних ступенях, отчасти перед ними, стоит достаточно многочисленный хор мужчин и женщин, и кажется, что наш мавр-капельмейстер с помощью палочки дирижирует пением этого хора. Аналогичный хор стоит в правой части фрески, но пока молчит. Его пение — словно антистрофа к хору левому — уже закончилось или еще лишь начнется. Спереди находится алтарь, украшенный венками. На нем горит огонь, а перед ним флейтист». -
Реклама
-
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Геркуланская фреска, изображающая, по всей видимости, службу перед эллинистическим храмом Исиды и Сераписа, так называемое ἄνοιξις или apertio, «открытие», во время которого хоры «пробуждали» богиню. Примечательна она тем, что происходящее на ней помогает объяснить впечатляющий рад литературных свидетельств. Так, Диоген Лаэртский пишет, что знаменитый перипатетик Деметрий Фалерский, который был советником египетского царя Птолемея I Сотера, «лишился зрения, но вновь обрел его милостью Сараписа, за что и сочинил в его честь пеаны, которые поются по сей день» — как знать, не исполняется ли на фреске именно такой пеан?
Далее, Порфирий пишет, что «при отпирании святилищ Сераписа служение совершается посредством огня и воды: поющий гимн [священник] совершает возлияние водой и указывает на огонь, когда, стоя в дверях храма, пробуждает бога» [De abstin IV.9] -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
С другой стороны, фигура Виламовица как главного классика всех времен и народов, вероятно, преувеличена. Об этом хорошо у того же Варнеке:
«Виламовиц был мне так противен и своими писаниями,
которые Ф.Е. Корш называл „безмозглыми“, уверяя, что он не немец, а поляк, и своей чванной личностью, о чем мне много говорили в Гёттингене, где он оставил о себе прескверную память. От этого я проездами через Берлин всегда избегал бывать на его лекциях». -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Правильно все на кафедре говорили. -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Платоновское философское общество, радующее нас посвященными платонизму конференциями и журналом «Платоновские исследования», 22-23 мая проводит в зуме конференцию «Платон и сказки». Среди прочего анонсирован доклад «Сказка „Теремок“ в контексте философии Платона» — не пропустите.
http://platostudy.ru/platon_i_skazki_2020?fbclid=IwAR34eAFWK_-hYusfRUHr0y96hj7iO-Ryn4xvioS9poTh3tW9Wkyj-inGKYI -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Продолжаем знакомиться со сплетнями филологического мира вековой давности. На этот раз совершенно анекдотическая история о том, как Варнеке-студент, который терпеть не мог декадентов Серебряного века, познакомился на четверговом журфиксе у Зелинского с новомодным поэтом Бальмонтом.
«Раз как-то перед самым переходом в столовую появился среди обычных посетителей очень неказистый франт с гладко прилизанными рыжими волосами, тараканьими усами и довольно свинячьими глазками; мешки под ними и подозрительная краснота носа „лупеткой“ заставляли думать, что он не враг спиртных напитков.
Хозяин, как и всех гостей, встретил его с восторженной радостью, заимствованной из практики германского Kneipwesen. Новый гость всех обошел, пожимая руку и бормоча под нос себе весьма невразумительно свою фамилию.
За столом он, как на грех, оказался моим соседом, и это дало мне возможность вдосталь налюбоваться и его сиреневым жилетом и каким-то невероятно пышным галстуком оливкового цвета. Это при его мизерной наружности заставило меня принять его за какого-нибудь родственника хозяев из числа приехавших из Тирасполя или Крыжополя провизоров или акцизных надзирателей. Благодарен я был ему за его полную молчаливость. Я видел только, как грустно посмотрел он на графинчик с водкой, откуда хозяин разлил мужчинам только по малюсенькому наперстку, повторение чего было безнадежно из-за полного истощения содержания столь, очевидно, приятного его сердцу флакона. С тем большим рвением ухватился он за свой стакан с красным вином, марка которого тоже, видимо, его разочаровала сильно.
Хозяин на моего соседа обращал мало внимания и близился уже тот вожделенный час, когда можно было считать очередной „четверг“ отбытым, как вдруг Зелинский, видимо спохватился, что неловко редкого гостя оставлять безгласным, среди наступившей паузы спросил его:
— Какой из общелитературных журналов вы находите наиболее передовым?
Мой сосед с трудом дожевал кусок полендвицы и вяло поворачивая языком просюсюкал:
— Пожалуй, все-таки „Северный Вестник“.
Мне природа вообще отказала в даре застольных бесед, а на четвергах у Зелинского, среди столь высоких тузов учености, я доселе не срывал печати молчания с уст своих, но тут какой-то злой демон подтолкнул меня и я счел уместным проявить свою начитанность и вставил вопрос:
— Ну как же так, коль там печатают такую зеленю ахинею, как стихи разных Бальмонтов?
Если бы я при всем честном народе снял брюки и в голом виде на столе начал танцевать канкан, эффект был бы не больший! Не только мое, но и самое искусное перо бессильно передать то презрение, с каким на меня взирал с высоты своего олимпийского величия хозяин. Мой сосед с другой стороны, будущий профессор П. П. Митрофанов прошипел: — Здорово! Ведь как раз Больмонт-то и сидит с вами рядом!
Не думаю, чтобы Ванцетти на электрическом стуле чувствовал себя хуже, чем я мучился до той минуты, когда парадная дверь захлопнулась за нами. Зелинский простился со мной зловеще сухо, и я сознавал себя преступником, испортившим все величие торжественного визита. На лестнице вышедший вместе со мной философ профессор Введенский вдруг захохотал и поощрительно хлопнул меня по плечу:
— А ловко вы саданули эту рыжую кривляку...
Подвернувшийся тут же Митрофанов добавил:
— Ну, батенька, ставьте крест: пан Тадеуш вам этого не простит в веки вечные. Он так подмазывается к модным декадентам…»
«Старые филологи», ВДИ 2014, №1. -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
«На том же втором курсе нам начал преподавать и Ф.Ф. Зелинский; все студенты преклонялись и перед его ученой славой, и перед блеском изложения, и перед разносторонней широтой образования. <...> За три года накопились кое-какие наблюдения, вскрывавшие и слабые его стороны. На одном курсе со мной шел студент Замятин, излюбивший особый уголок знаний: конструкции греческих предлогов; на третьем курсе Ф.Ф. с нами переводил с латинского на греческий Ливия и часто поправлял Замятина: „Sic coniungi non licet“, а тот сейчас же высыпал кучу выуженных по словарям примеров из Лисия, Андокида и т.п., что приводило Ф.Ф. в ярость: ему бы этот курс надо было уступить Томасову, а самому парить в более высоких областях. Замятин злорадствовал, но сочувствия ни в ком не находил: слишком ясно было громадное превосходство Зелинского.
Позже, когда он на четвертом курсе поручил мне готовить словарик для Манштейна, я стал бывать у него, и благоговение мое только увеличивалось от всей его обстановки, начиная с стоявшего так уместно у его двери бюста Зевса <из> Отриколи – вы действительно через нее вступали к олимпийцу, и кончая громадной библиотекой, непрестанно пополнявшейся новинками, над которыми работал хозяин
Тут же мне стала ясна его манера работы. Она была противоположна ходу занятий Л.А. Мюллера: тот ежедневно читал урок из латинских авторов, а новую литературу либо вовсе не брал в руки, либо выбирал тех, кто стоял на точке зрения Лахмана. Все остальные – это еретики, кощунственно разбивающие непреложную истину. Зелинский как раз наоборот читал только новинки, а к авторам обращался и то редко, лишь чтобы у них набрать два-три подтверждения для своей уже сложившейся и зачастую совершенно произвольной мысли. Отсюда и оторванность от подлинной античности большинства его построений, и промахи, какие так легко подмечали в своих направленных против него статьях и Крашенинников, и особенно такой уравновешенный человек как Н.И. Новосадский, обиженный Зелинским зря, только за принадлежность к числу ненавистных его польскому сердцу русских профессоров в Варшаве.
В годы подготовки к магистерскому экзамену он давал мне все новинки – и „Pulcinella“ Дитериха, и Περὶ κωμῳδίας Г. Кайбеля, и „Der Dialog“ Гирцеля, и „Die antike Kunstprosa“ Нордена. Изучал я их очень добросовестно, а потом протирал глаза от удивления, читая в его статьях, что он там нашел. Их простую мысль он бесконечно усложнял и окружал такими выкрутасами, какие им и во сне не снились. В этом легко убедиться, сравнив прекрасную книгу Виссовы о римской религии с тем, в каком он ее виде пересказал в „Вестнике Европы“. Если Ал.И. Введенский восхищал и меня, и большинство студентов [умением] так просто изложить самый хитрый диалог Платона, то Зелинский, наоборот, делал головоломку из самой простой вещи. Относясь очень недоверчиво к своим силам, я думал, что это я так туп и наивен, что неспособен понять суть, и поделился своими сомнениями с П.В. Никитиным. Тот меня успокоил. Тогда началось мое недоверие к тому, что писал Зелинский. Я перечел все, что им напечатано до 1917 года, и должен провести резкую грань. Великолепны его ранние работы: „Märchen Komoedie“ и исследование в „Philologus“ о Верринах. Недаром целиком их выводы принял в свою историю Сицилии А. Гольм. Очень спорны обе русские диссертации и „Gliederung“, и уже сущее очковтирательство – все, напечатанное в „Вестнике Европы“, „Русской мысли“ и т.п. Думаю даже, что многое написано неискренне, ради пущего блеска». «Старые филологи», ВДИ 2013, №3 -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
И опять воспоминания Варнеке о студенческих годах — на сей раз крайне скептическая оценка творчества Ф. Ф. Зелинского (на фото он в 1936 году). Я только что дочитал IV том «Истории античных религий» Зелинского и, к сожалению, отчасти вынужден согласиться с (возможно, чересчур суровой) оценкой Варнеке: там, где Зелинский начинает рассуждать об «актуальной имманентности» римской религии или «субстанциональной трансцендентности» греческой, уровень философских обобщений — а может ли быть в данном случае что-то более вредное для дела классической филологии? — пугающе зашкаливает. Впрочем, полагаю, именно этот околофилософский полет мысли (наряду с непревзойденным стилем письма) и был одной из причин публицистического успеха Зелинского. Статьи, которые громит Варнеке под конец, впоследствии вошли в сборник «Из жизни идей» — один из лучших образцов посвященной античной культуре эссеистики на русском языке: -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Борис Васильевич Варнеке вспоминает, как в 1890-х в Петербургском историко-филологическом институте в одиночку слушал курс знаменитого эллиниста и эпиграфиста Ф. Ф. Соколова. Многое я бы отдал, чтобы побывать на тех лекциях:
«На третьем курсе Ф.Ф. читал нам курс государственных древностей. Это был очень подробный комментарий „Афинской политии“ Аристотеля, строка в строку сличаемой со свидетельствами Плутарха и надписей. На четвертом [курсе] я был единственный классик, и мне одному целый год по два часа в неделю Ф.Ф. читал „Сакральные древности“. Это лучший курс, какой я слушал и у нас, и за границей. Я одиноко сидел с тетрадкой на парте, а Ф.Ф. медленно ходил с зажмуренными глазами вдоль скамей и пересказывал „Aglaophamus“ Лобека, постоянно дополняя его из Пиндара, Аристофана и опять из тех же самых надписей, из новой литературы больше всего ссылаясь на своего любимца Фукара и, как он всегда прибавлял, „нашего“ Н.И. Новосадского, который, видимо, был ему особенно близок. Великолепно знал он Макробия, схолии Сервия к „Энеиде“ и „De divinatione“ Цицерона. И когда я теперь читаю Роде, Узенера или miss Гаррисон, я, грешный человек, думаю, что Ф.Ф. куда ближе их подходил к греческому мышлению, без примеси к древним взглядам того, чем они сами заразились от Ницше или Шопенгауэра вместе с Карлейлем». -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
«Другая важная мысль, которую Сергей Иванович внушал своим ученикам, была, по-видимому, связана с острым ощущением забвения исторической и культурной традиции, разрыва связи времен, нарушения непрерывности и преемственности культурного развития.
„Я родился всего три года спустя после отмены крепостного права, — говорил он нам, — моя няня была крепостная, оставшаяся жить у моих родителей, и дожила до советской власти. Мои родители жили в эпоху Пушкина. Они не так далеки были от времен Екатерины, а я беседую с вами“.
Легко перебрасывая мостик в прошлое, приближая его к нам, своим ученикам, он показывал, что и до Византии рукой подать, а там и античность... Ощущение античности как живой эпохи усиливалось благодаря тому, что реалии греческого быта легко и непосредственно вплетались в любой комментарий к тексту. Кроме того, Сергей Иванович во время занятий показывал старые книги, схолии и комментарии средневековых ученых и, таким образом, давал возможность ощутить непрекращающуюся жизнь античного наследия в разных поколениях». -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Сегодня 57 лет со дня смерти одного из крупнейших русских филологов-классиков С. И. Соболевского, скончавшегося в 1963 году в возрасте 98 лет. Планировал в этот день попробовать найти его могилу на Ваганьковском, но жизнь чинит трудности в делах. Поэтому остается перечитать статью его ученицы Клары Полонской, опубликованную в качестве приложения к переведенному Соболевским изданию Ксенофонта: -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Как говорится, программа телепередач в зуме на сегодня. Гарвардский Центр эллинистических исследований на карантине запустил проект Reading Greek Tragedy Online, в рамках которого профессиональные театральные актеры читают произведения греческих трагиков, а филологи-классики комментируют. Пока что исполняют в основном Еврипида, в том числе «Вакханок» (примерно на 10 минуте один из комментаторов-классиков совершенно очаровательно поет по-гречески, чтобы показать ритмический рисунок текста в оригинале), «Ифигению в Авлиде», «Геракла» и др. Сегодня должны ставить «Ореста», стрим будет на сайте центра. -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Подвижники из «Квадривиума», благослови их господь, открыли краудфандинг на издание третьего тома ПСС Ямвлиха — лучшего вложения средств вы в ближайшее время все равно не найдете, так что не раздумывайте https://vk.com/wall-43039932_452 -
Реклама
-
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Читаю «Историю античной религии» Зелинского. Тома по 700 страниц, подчас от и до испещренные примечаниями, Фаддей Францевич скромно называет «очерками», предназначенными для «широкой общественности». Если бы сегодняшний т. н. нон-фикшн хотя бы в малой степени соответствовал представлениям о научно-популярной литературе вековой давности, возможно, многочисленные образчики этого жанра не хотелось бы отправить с полки книжного магазина прямиком в мусорное ведро.
Примечания Зелинского, в которых он ссылается на множество публикаций, составлявших на тот момент передний край классической филологии, как правило, затрагивают проблемы, волнующие специалистов, и потому выдержаны в соответствующем ключе, но в некоторых случаях Фаддей Францевич позволяет себе совершенно неожиданный ход мысли. Например, комментируя в III томе, «Эллинизм и иудаизм», интерпретацию 136-го псалма С. Лурье, который доказывает, что в нем от прежней допотопной «кровожадной мстительности» евреев не осталось и следа, Зелинский указывает на окончание этого псалма («Дочь Вавилона, блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!») и в примечании пишет:
«Напротив, я могу предложить ему другую аналогию — хотя отнюдь не разделяю мнения антисемитов о специфической еврейской шейлоковской жестокости. Несколько лет тому назад банда коммунистов во Флоренции на мосту через Арно окружила мальчика по фамилии Берта, вся вина которого заключалась в том, что он был сыном богатых родителей. Его хотели сбросить в реку, но когда несчастный ухватился за поручни моста, кто-то из подонков отрубил ему руки: естественно, мальчик упал в реку и утонул… Аналогия не в этом. До сих пор мы встречались только с чудовищным действием, достаточно обычным в наши времена оскотинивания человечества. Но это не все: коммунисты написали песенку для прославления своего подвига: „Они убили Берта, акульего сына, слава коммунисту, что отсек ему руки“. И на выборах 1934 г. фашисты умело использовали этот козырь: расклеили на всех стенах изображение этого преступления и напечатали под ним это двустишие и ничего больше:
Hanno ammazzato Berta, figlio di pescicani.
Evviva il communista, che gli tagliò le mani!
(Они убили Берта, акульего сына,
Cлава коммунисту, что отсек ему руки.)
В этом-то и есть аналогия к „благословению“ нашего псалма, единственная, которую я смог найти». -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
(«Личная религия греков», с. 22) -
παραχαράττειν τὸ νόμισμα
Фуко: пишет четыре тома «Истории сексуальности» о сексуальной этике греков.
Фестюжьер: