παραχαράττειν τὸ νόμισμα. Страница 34

​Лекция 1. Глазами крота, тропою карлика

Рады сообщить вам, что курс лекций «Краткое введение в основы научного кротовизма», организованный под эгидой и в рамках программы Закрытого университета русского кротовизма им. Г. Сковороды, стартует сегодня в 20.00. Будет вестись ютуб-трансляция — ссылку опубликуем отдельно перед началом занятия. С уважением, КРОТ.

ТЕМЫ, КОТОРЫЕ ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ОБСУДИТЬ В ХОДЕ УСТАНОВОЧНОЙ ЛЕКЦИИ:

1. Ловля бесценных карликов в Египте конца III тыс.
до н. э.

2. Что можно наблюдать в глазах крота? К вопросу об античных корнях научного кротовизма.

3. Непреложность истока: образ крота в произведениях М. Пришвина.

4. Разное

УЧАСТВУЮТ:

Иван Посконный, темный литературовед, старший руководитель ЗУРКиГС;

Эдуард Лукоянов, темный литературовед, старший руководитель ЗУРКиГС;

Феликс Сандалов, доктор кротовизма, проректор ЗУРКиГС по учебной части;

Станислав Наранович, доктор кротовизма, проректор ЗУРКиГС по научной части;

Игорь Перников, кандидат кротовизма, доцент ЗУРКиГС;

студенты кротовизма, чьи заявки на обучение были одобрены нашей приемной комиссией.

Продолжаю читать Pursuits of Wisdom: Six Ways of Life in Ancient Philosophy from Socrates to Plotinus Купера. На его взгляд, философия как образ жизни практиковалась ограниченным кругом философов, из которого он исключает, например, Цицерона:

«Даже много позже, когда традиция философии как образа жизни уже давно утвердилась, некоторые из тех, кто высоко ценил философию, усердно изучал и рекомендовал изучать другим, не расценивали ее в качестве образа жизни. Взять, к примеру, врача Галена, жившего во второй половине II в. н. э. Он утверждал в названии одного из своих трактатов и во многих других текстах: „Лучший врач — еще и философ“. Точно так же Цицерон (в середине I в. до н. э.) считал, что красноречие, высшая цель оратора, недостижимо без тщательного и глубокого изучения философии, особенно моральной. Оба автора дают удивительно схожие описания того, каким образом знание философии способствует совершенствованию в их профессии. Оба признают, что всеми тремя „частями“ философии (диалектика, физика, этика) следует овладеть целиком. Более того, Гален написал ряд трактатов конкретно по философии (многие не сохранились), причем некоторые посвящены каждой из этих традиционных областей. И, конечно же, Цицерон хорошо известен своими латинскими философскими трудами — опять же в каждой из трех областей.

Однако и для Цицерона, и для Галена интерес к философии и рекомендации заниматься ей, которые они дают своим коллегам (и другим людям), носят строго теоретический характер. Знание философии необходимо для успеха в определенной карьере — врача или оратора в суде и писателя, участвующего в общественной жизни, — а также для того, чтобы оказывать пользу другим людям и обществу в целом, которое делает эту карьеру возможной. Кроме того, философия вознаграждает интеллектуально. Ни у того, ни у другого автора вы не найдете мысли, что философию нужно изучать, чтобы сделать из нее образ жизни. Даже главный и всеобъемлющий труд Цицерона по моральной философии, „О пределах блага и зла“, в котором он исследует и обсуждает, какая система философских взглядов рационально и морально наиболее приемлема, написан в теоретическом, диалектическом ключе. Он ведет свое исследование с моральной позиции, которую он занял прежде любых философских исследований, то есть с точки зрения добропорядочного, серьезного, целеустремленного римского аристократа. И в этом отношении он рассчитывает на такого же читателя, как и он. Цицерон далек от мысли, чтобы он сам, его сын, которому он посвятил этический трактат „Об обязанностях“, или любой другой из его римских читателей, использовал какую-нибудь из исследуемых им философий для того, чтобы проживать свою жизнь согласно ей. Весьма вероятно, что даже многие стоики и перипатетики (не говоря уже об их учениках) в течение того долгого срока, что существовали эти философии в античности, в том же духе считали философию интеллектуальным приключением, даже не задумываясь о ее использовании в качестве образа жизни».

Подобная оценка отношения Цицерона к философии довольно странна, учитывая, что он сам называл философию ars vitae, которой мы должны руководствоваться в своих действиях. Приводить в качестве примера нефилософской настроенности Цицерона «Об обязанностях» — какой-то оксюморон. Весь этот трактат, по сути, является призывом вести социально-ориентированную, философски подкованную, политическую жизнь, в том числе согласно стоическим представлениям о должном. Цицерон не «далек от мысли», что его сын и другие читатели будут следовать изложенным философским воззрениям, то есть будут жить, практикуя умеренность, воздержность, твердость характера и совершая надлежащее в отношении других людей — эта мысль является основным мотивом, сопровождающим весь трактат. Утверждать, что моральная позиция Цицерона заключается в том, что он «добропорядочный и целеустремленный римский аристократ» — все равно что сказать, что моральная позиция Сократа сформирована тем, что он был выходцем из крепкого среднего класса процветающих перикловых Афин, то есть не сказать ничего. Если довести эту логику до предела, то из философов, для которых философия была образом жизни, можно с тем же успехом исключить и Сенеку с Марком Аврелием — наверное, последний писал свои «Размышления» не для того, чтобы напоминать себе о стоических принципах, которыми необходимо руководствоваться в повседневной жизни, а чтобы позабавить теоретическими рассуждениями историков философии будущего.

Не удержался, вырезал из курса «‎Аристотель и философия поздней античности» Бугая‎ любимый момент — о том, как Плотин и его конкурент Олимпий Александрийский перестреливались звездными заклинаниями.

Ольга Алиева о злоключениях аристотелевского корпуса:

«История об исчезновении и чудесном обретении библиотеки Аристотеля известна главным образом благодаря географу Страбону, который записал ее где-то в начале I в. н. э. Согласно Страбону, Феофраст, преемник Аристотеля в качестве главы школы, завещал библиотеку своему коллеге Нелею. Когда в 288 г. до н. э. Феофраст умер, этот Нелей перевез книги на свою родину в Скепсис (в Малой Азии). Там книги достались его наследникам, которые плохо их хранили, а потом и вовсе спрятали в яме, чтобы они не достались Атталидам, разыскивавшим книги для новой Пергамской библиотеки. Наконец, изъеденные червями свитки попали к библиофилу Апелликону Теосскому, который вернул книги в Афины, а затем (ок. 90 г. до н. э.) выпустил в свет издание, полное, с точки зрения Страбона, ошибок. После смерти Апелликона библиотеку Аристотеля вывез в Рим полководец Сулла („География“, 13, 1, 54). Там книги попали в руки грам­ма­ти­ка Тиран­ни­о­на — „бла­го­да­ря его заис­ки­ва­ни­ям перед биб­лио­те­ка­рем“ Суллы.

На этом история у Страбона заканчивается, но ее продолжение можно найти у Плутарха („Сулла“, 26). По его сведениям, Тираннион привел книги в порядок. Этот Тираннион был, как сказали бы мы сегодня, реставратором. Об этом можно судить по переписке Цицерона с Аттиком: он склеивал и снабжал ярлыками книги Цицерона („Письма к Аттику“ IV, 4a; IV, 8), причем Цицерон был очень доволен результатом. Вероятно, и в случае с библиотекой Аристотеля Тираннион заботился прежде всего о физической сохранности книг».

https://gorky.media/context/istoriya-pro-podval-s-chervyami-kto-i-kak-spas-dlya-nas-biblioteku-aristotelya

Широко известно, что одно из первых исторических свидетельств о Сократе — аристофановская комедия «Облака», где тот выведен софистом, изучающим, жужжит ли комар задом или передом. Гораздо менее известно, что Сократ высмеивался не только Аристофаном, но и другими комедиографами той эпохи.

В частности, на том же празднике, на котором в 423 году ставились «Облака», получившие третье место, была поставлена комедия «Конн» Амипсия, выигравшая второе место. Название дано по имени кифариста Конна — учителя музыки Сократа. Комедия не сохранилась до наших дней, но имеются фрагменты из Амипсия, в которых высмеивается Сократ: «Отличнейший среди немногих и глупейший среди многих».

В 421 году Евполид поставил на Великих Дионисиях «Льстецов», в которых в качестве оных были выведены Протагор и друг Сократа Херефонт. На этом празднике Аристофан занял второе место, а Евполид первое. К сожалению, от него до нас дошли тоже только фрагменты, в том числе такой: «Ненавижу я и Сократа, нищего болтуна, который обо всем заботится, а на что ему поесть, об этом не подумал».

То есть Сократ был излюбленным объектом шуток аттических комедиографов. Но «Облаками» Аристофан, по всей видимости, переплюнул их всех. Элиан передает замечательный анекдот о том, как Сократ пришел на постановку «Облаков» и уселся в первом ряду: «Во время Дионисий, и в Афины съехалось много греков из других областей, чтобы посмотреть на драматические состязания. Так как Сократ появлялся на сцене, неоднократно его называли по имени и, естественно, узнавали среди прочих актеров (мастера, изготовлявшие маски, позаботились, чтобы маска Сократа сходствовала с лицом философа), чужестранцы (они ведь не знали, о ком идет речь) зашумели и стали спрашивать, кто такой Сократ. Он, услышав эти разговоры (философ пришел в театр и занял одно из первых мест, так как знал, что комедия посвящается ему), пожелал разрешить возникшее недоумение, поднялся и стоял во весь рост до самого конца пьесы, пока актеры не кончили играть. Столь сильно было его презрение к этой комедии и к своим согражданам».

Как филолог-классик должен отзываться об источниках (Жебелев о Диогене Лаэртии): «Из всей этой литературы судьбе было угодно спасти для нас лишь ту биографию Сократа, которая значится в сборнике биографий философов, составленном в начале III века нашей эры Лаертием Диогеном. Эта биография Сократа, как и другие биографии философов в том же сборнике, представляет собой жалкую, поверхностную, запутанную, бессистемную компиляцию из сочинений, появившихся до Лаертия Диогена и попавших, может быть, случайно ему под руку».

Анонс всех Stoicon-X в этом году, в том числе московского: https://modernstoicism.com/stoicon-x-events-coming-up-worldwide/

Saturday, October 31, 8:00 PM Moscow Time, held at the bookstore Falanster. Organizer: Stanislav Naranovich. This is an in-person event.

Speakers include: Olga Alieva, Kirill Martynov, Viktor Zatsepin, and Stanislav Naranovich. Conference includes talks and a presentation of the Russian translation of A Guide to the Good Life.

Кажется, мы единственное героическое in-person event, все остальные от Лос-Анджелеса до Австралии перебрались в зум, хотя учитывая, как развиваются события, теперь уже нельзя гарантировать, что и нам не придется последовать их примеру.

Ознакомился с первыми главами Pursuits of Wisdom: Six Ways of Life in Ancient Philosophy from Socrates to Plotinus Джона Купера, профессора-эмерита Принстонского университета. Купер начинает свою книгу с критики Пьера Адо — одного из первых историков античной философии, который заговорил о ней не просто как о сумме теоретических представлений, но образе жизни. Как представителю аналитической традиции, Куперу, конечно же, категорически не нравится термин Адо «духовные упражнения» для обозначения тех практик, которыми античные философы пользовались в повседневной жизни. Эти практики, по Куперу, были насквозь рациональными и интеллектуальными, тогда как Адо спроецировал черты постэллинистической религиозной философии (в первую очередь Плотина) на античную в целом:

«Нерациональные практики, которые Адо называет „духовными упражнениями“ — медитация, самоувещевание, запоминание и декламация про себя фрагментов священных текстов, вызывающих свойственные молитве или молитвоподобные состояния сознания и мистические моменты — могли иметь самое большее второстепенную, крайне вторичную роль в философской жизни в период расцвета античной философии».

Еще меньше ему нравится термин «экзистенциальный выбор», который, по Адо, совершали стоики, эпикурейцы и другие философы, вступая в ту или иную школу. Как он жалуется, «„выбор“ человеком любой из этих философий, хоть и имеющий далеко идущие последствия для образа жизни, не заслуживает того, чтобы его называли „экзистенциальным“». Очень смешное брюзжание старого аналитика, которому претит все духовное и экзистенциальное. Сразу видно, что Купер невнимательно читал Адо, поскольку тот как раз на случай такой критики объяснял, что обсуждаемые упражнения не имеют никакого отношения к некоей мистической духовности и в основе своей вполне интеллектуальны, хоть и не ограничиваются интеллектуальной сферой. Тем не менее для Купера «духовные упражнения» настолько неприемлемы, что он отказывает им в существовании даже у стоиков:

«Самое раннее свидетельство, которое Адо может привести в античной философии в пользу таких упражнений <...>, находится у Сенеки, в I в. н. э. В одном пассаже трактата „О гневе“ Сенека упоминает о вечерней практике самоанализа своих действий в течение прожитого дня, которой занимался некий Секстий, ныне малоизвестный римский учитель философии, живший в правление Августа. Этот пассаж свидетельствует о новизне подобной практики во времена Сенеки. Поэтому даже если Сенека с одобрением относится к ежедневному исследованию совести перед сном и утверждает, что перенял эту практику, этот отрывок говорит не в пользу, а против идеи Адо о том, что такие практики (или любая другая связанная с ними практика „духовного укрепления“) были общепринятыми или стандартными уже в эллинистических школах, не говоря об античной философии вообще, со времен Сократа или даже более древних».

Тезис Купера о новизне описываемого Сенекой упражнения вызывает удивление даже не потому, что Диоген Лаэртий приписывает эту практику самому Пифагору — в конце концов на это любой аналитик скажет, что про Пифагора нам ничего неизвестно, а то, что подается доксографами под видом его оригинального учения, является проекцией эллинистических и римских времен, — а в силу наличия проблематики упражнений (духовных или интеллектуальных, как их ни назови) и в Древней Стое, и в сократической философии в целом. Поспорить с этим трудно: ранние стоики писали трактаты, которые так и назывались — Περὶ ἁσκήσεως, об упражнении, и на «некоего малоизвестного Секстия» здесь уже все не свалишь. У нас есть добротные резоны утверждать, что раннестоическая аскетика во многом основывалась на сократической и неразрывно связана с теми упражнениями, которые впоследствии встречаются у римских стоиков, в том числе у Сенеки.

Несмотря на это, надо отдать Куперу должное: он написал крупнейшую работу об античной философии как образе жизни после трудов Адо, и сам факт, что представитель аналитической традиции заинтересовался этой темой, говорит о многом.

Из бушующей в фейсбуке дискуссии о Лосеве и среди прочего его «Истории античной эстетики». Вспоминается, как на первом курсе Сергей Анатольевич Мельников сказал нам: прочитавшим десятитомник Лосева можно поставить памятник, а вот самому Лосеву за то, что он это написал, едва ли.

Как известно, первые ионийские философы занимались в большей степени протонаукой, чем философией. Самое интересное в их протонаучной деятельности заключалось в том, что их представления об окружающей природе во многом основывались на эмпирических доказательствах и некоем подобии индуктивного метода. В пользу этого можно привести много свидетельств, но одно из самых захватывающих дух касается вывода Анаксагора, что Солнце представляет собой раскаленную глыбу, за который философа привлекли к суду по обвинению в бесчестии и занятиях безбожной астрономией. Диоген Лаэртий передает, что Анаксагор также предсказал падение метеорита 467 года до н. э. при Эгоспотамах и утверждал, что «камень этот упал с солнца». Соответственно, мы можем заключить, что в доказательство своего тезиса о природе Солнца Анаксагор приводил в том числе наблюдения за падающими метеоритами и, вероятно, даже отправлялся посмотреть, что же это такое упало. Плиний Старший в «Естественной истории» (II.149) рассказывает, что эгоспотамский метеорит показывали публике как диковину и в его время (спустя почти пятьсот лет):

«Гре­ки про­слав­ля­ют Ана­к­са­го­ра Кла­зо­мен­ско­го, во вто­рой год 78-ой олим­пи­а­ды пред­ска­зав­ше­го, бла­го­да­ря сво­е­му зна­нию аст­ро­но­ми­че­ской лите­ра­ту­ры, в какие дни с Солн­ца упа­дет камень. Это и про­изо­шло средь бела дня в той части Фра­кии, что лежит при Козьей реке. Камень этот пока­зы­ва­ют еще и сей­час, он корич­не­вый, вели­чи­ной с воз. Ноча­ми тогда на небе пыла­ла коме­та. Если кто верит, что паде­ние кам­ня было пред­ска­за­но, пусть так­же при­зна­ет, что про­зор­ли­вость Ана­к­са­го­ра про­из­ве­ла и еще боль­шее чудо: раз­ру­ши­ла наше пони­ма­ние при­ро­ды вещей и все пере­ме­ша­ла. Надо верить, что то ли Солн­це есть камень, то ли в нем содер­жал­ся камень. Одна­ко что кам­ни часто пада­ют с неба, в том нет сомне­ния. В Абидос­ском гим­на­сии еще и сего­дня по этой при­чине почи­та­ют какой-то каме­шек, о кото­ром тот же Ана­к­са­гор, как пере­да­ют, пред­ска­зал, что он упа­дет посреди стра­ны. Покло­ня­ют­ся кам­ню и в Кас­сан­дрии, назы­вае­мой по этой при­чине так­же Поти­де­ей. В зем­ле вокон­тий­цев я сам видел камень, кото­рый неза­дол­го до того [упал там с неба]».

«Хрисипп в сочинении „О добродетелях“ называет благородное происхождение отбросами и отходами равенства (ἰσοτιμίας περίτηγμα καὶ διάξυσμα)». Plutarchus pers. de nobil. cp. 12.

Все правильно называет. Сегодня, правда, уже никого благородного происхождения не осталось, но отбросы равенства почему-то до сих пор существуют.

Рад анонсировать московский Stoicon-X — конференцию о стоицизме и античной философии, организуемую в рамках мероприятий Stoic Week и Stoicon коллектива http://modernstoicism.com.

Программа:

Стоики у истоков сравнительной мифологии. Ольга Алиева, филолог-классик, доцент НИУ ВШЭ.

Между философией и селф-хелпом: презентация русского перевода A Guide to the Good Life: The Ancient Art of Stoic Joy Уильяма Ирвина, критика стоицизирующего селф-хелпа. Кирилл Мартынов, философ; Станислав Наранович, редактор книги.

Стоицизм в кино: Зенон, Китон, Делон. Виктор Зацепин, главный редактор издательства Rosebud.

Приходите, будем упражняться в прекраснейшей из добродетелей — διατριβαί о философии. (Отдельное спасибо Лизе Дедовой за афишу!)

Книжный магазин «Фаланстер», 31 октября, 20.00.

https://www.facebook.com/events/1023166708148707/

Анонс онлайн-курса живой латыни при Греко-латинском кабинете Ю. А. Шичалина — рекомендую бросить все и бежать записываться:

«Для современной России появление хотя бы небольшого круга людей, владеющих латынью как живым языком, было бы очень важно. И этот круг есть, но он замыкается Москвой и Петербургом. Нельзя забывать, что у нас латинская традиция была развита в XVII–ХХ веках. Скажем, Записки Императорской Санкт-Петербургской Академии наук (Commentarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae) выходили с 1726 года. Почти двести лет латынь была живым языком нашей церкви, в духовных академиях ею владели на очень высоком уровне. Но владение латынью было обязательным и для гимназистов, без курса латыни нельзя было поступать в университет. Поэтому в ХIХ веке в России был достаточно широкий круг образованных людей, для которых латынь была живым языком».

https://magisteria.ru/latinitas-viva-course/latinitas-viva?utm_source=social&utm_medium=fb&utm_campaign=latinitas-viva_fb

Восхитительное интервью с филологом-классиком Александром Подосиновым, руководителем семинара по «Географии» Страбона в «Лаборатории ненужных вещей»:

«Римский сенатор Меттий Помпузиан вообще был казнен императором Домицианом за обладание картой мира. Император увидел в этом стремление захватить власть. Это карта, по разным свидетельствам, была нарисована не то у него в ванной, не то на коже. Есть еще один яркий пример. Директор гимназии в галльском городе Августодуне в конце III века н. э. пишет панегирик императору в благодарность за то, что тот на свои деньги восстановил в этом городке многие здания после нападения галлов, в том числе гимназию. И вот он пишет, что в портике этой школы нужно выставить карту мира, „дабы молодежь могла видеть и ежедневно наблюдать все земли и все моря, а также какие города, племена и народы всегда побеждающие императоры или своим благочестием восстанавливают, или доблестью побеждают, или страхом сковывают; дабы нагляднее было изучать то, что трудно воспринимается на слух, пусть там будут описаны расположения всех местностей со своими названиями, их размеры, расстояние между ними, а также истоки и устья всех рек, изгибы и береговые линии моря, обширность Океана, окружающего мир, и форма его заливов“. Это уникальное свидетельство, пожалуй, главное для сторонников активного использования картографии в Античности: „А сейчас дети встали и пошли посмотрели карты. Император Домициан покорил то-то и то-то, давайте посмотрим, где это находится“».

https://gorky.media/context/ploskaya-sharoobraznaya-zemlya-kak-drevnie-greki-pridumali-geografiyu/

Мне всегда казалось, что именно этот бюст изображает настоящего Сенеку, в отличие от альтернативного с чересчур архетипическим героическим лицом, который лег в основу знаменитой картины Рубенса. А на этом сразу видно — нормальный премьер-министр Римской империи, типа нашего Мишустина.

Сенека

«Кому приключалось — по пути с запада в Коринф или Афины — проплывать Коринфский залив, эту замечательную синюю реку, вьющуюся между параллельными цепями гор Центральной Греции и Пелопоннеса, тот, конечно, помнит гору Киленну, ее снежные вершины, столь ярко сверкающие в окружении буйства южной природы, пленяющей путешественника на фоне сладкого дыхания моря, по которому скользит его корабль. Киллена — это страж Аркадии и в то же время ее символ. Конечно, идиллическое представление об Аркадии, получившее распространение у нас благодаря пасторалям XVIII века, как минимум, не отвечает правде. Древние знали ее как суровый край с долгими и лютыми зимами, гористый, покрытый дубовыми лесами, в которых находили пристанище разные звери, особо же — медведи. И именно медведям она обязана своим названием (Аркадия — от греческого ἄρκτος, „медведь“). Реки лишь ее западной части стекают в море. В восточной же они прорываются сквозь поперечные цепи гор, в которых должны пробить себе невидимый подземный путь. Это так называемые катаботры — предмет суеверной тревоги местных жителей. Иногда река перед исчезновением в катаботре образует озеро. Таково Стимфалийское озеро у подножия Киллены. Понятно, что катаботры в верованиях народа являются преддвериями страшного царства теней. Стимфалийское озеро было известно как настоящее преддверие ада. Здесь некогда жили кровожадные птицы стимфалиды, охотники за душами, — пока их не перестрелял герой-спаситель Геракл. Еще более известна была другая река в окрестностях той же Киллены, впадающая в бездну с крутой скалы в лабиринте диких гор. Она называлась просто „Ужасная“ — Стикс, в убеждении, что ее дальнейшее течение — мрачная река подземного мира, по которой тени умерших плывут в безотрадную страну вечности. Ее вода, смертоносная для людей, использовалась — как в средневековых ордалиях — и для заклинания, в самых торжественных и страшных клятвах. И еще с этой водой была связана одна легенда, а именно — что она растворяет в себе любые металлы. Отсюда мы видим, и в этом заключается особенность легенды, что вода Стикса вызывала интерес также у исследователей-химиков. В Новое время решили проверить истинность этой легенды. Выдающийся Нибур выразил допущение, что вода Стикса содержит в себе сернистые соли, но подтверждения своей гипотезы не нашел. В 1813 году датский археолог Broendstedt, желая окончательно разгадать эту загадку, привез в Копенгаген для химического анализа тщательно запечатанную бутылку воды из Стикса. Однако результаты анализа его не порадовали. Оказалось, что это обычная вода».

(На илл. картина «Вечер в Аркадии» (1843) Томаса Коула)