«На том же втором курсе нам начал преподавать и Ф.Ф. Зелинский; все студенты преклонялись и перед его ученой славой, и перед блеском изложения, и перед разносторонней широтой образования. <...> За три года накопились кое-какие наблюдения, вскрывавшие и слабые его стороны. На одном курсе со мной шел студент Замятин, излюбивший особый уголок знаний: конструкции греческих предлогов; на третьем курсе Ф.Ф. с нами переводил с латинского на греческий Ливия и часто поправлял Замятина: „Sic coniungi non licet“, а тот сейчас же высыпал кучу выуженных по словарям примеров из Лисия, Андокида и т.п., что приводило Ф.Ф. в ярость: ему бы этот курс надо было уступить Томасову, а самому парить в более высоких областях. Замятин злорадствовал, но сочувствия ни в ком не находил: слишком ясно было громадное превосходство Зелинского.

Позже, когда он на четвертом курсе поручил мне готовить словарик для Манштейна, я стал бывать у него, и благоговение мое только увеличивалось от всей его обстановки, начиная с стоявшего так уместно у его двери бюста Зевса <из> Отриколи – вы действительно через нее вступали к олимпийцу, и кончая громадной библиотекой, непрестанно пополнявшейся новинками, над которыми работал хозяин

Тут же мне стала ясна его манера работы. Она была противоположна ходу занятий Л.А. Мюллера: тот ежедневно читал урок из латинских авторов, а новую литературу либо вовсе не брал в руки, либо выбирал тех, кто стоял на точке зрения Лахмана. Все остальные – это еретики, кощунственно разбивающие непреложную истину. Зелинский как раз наоборот читал только новинки, а к авторам обращался и то редко, лишь чтобы у них набрать два-три подтверждения для своей уже сложившейся и зачастую совершенно произвольной мысли. Отсюда и оторванность от подлинной античности большинства его построений, и промахи, какие так легко подмечали в своих направленных против него статьях и Крашенинников, и особенно такой уравновешенный человек как Н.И. Новосадский, обиженный Зелинским зря, только за принадлежность к числу ненавистных его польскому сердцу русских профессоров в Варшаве.

В годы подготовки к магистерскому экзамену он давал мне все новинки – и „Pulcinella“ Дитериха, и Περὶ κωμῳδίας Г. Кайбеля, и „Der Dialog“ Гирцеля, и „Die antike Kunstprosa“ Нордена. Изучал я их очень добросовестно, а потом протирал глаза от удивления, читая в его статьях, что он там нашел. Их простую мысль он бесконечно усложнял и окружал такими выкрутасами, какие им и во сне не снились. В этом легко убедиться, сравнив прекрасную книгу Виссовы о римской религии с тем, в каком он ее виде пересказал в „Вестнике Европы“. Если Ал.И. Введенский восхищал и меня, и большинство студентов [умением] так просто изложить самый хитрый диалог Платона, то Зелинский, наоборот, делал головоломку из самой простой вещи. Относясь очень недоверчиво к своим силам, я думал, что это я так туп и наивен, что неспособен понять суть, и поделился своими сомнениями с П.В. Никитиным. Тот меня успокоил. Тогда началось мое недоверие к тому, что писал Зелинский. Я перечел все, что им напечатано до 1917 года, и должен провести резкую грань. Великолепны его ранние работы: „Märchen Komoedie“ и исследование в „Philologus“ о Верринах. Недаром целиком их выводы принял в свою историю Сицилии А. Гольм. Очень спорны обе русские диссертации и „Gliederung“, и уже сущее очковтирательство – все, напечатанное в „Вестнике Европы“, „Русской мысли“ и т.п. Думаю даже, что многое написано неискренне, ради пущего блеска». «Старые филологи», ВДИ 2013, №3