παραχαράττειν τὸ νόμισμα. Страница 30

Новогоднее пожелание у меня одно: utinam essem bonus grammaticus! Чего и вам желаю.

Весной 2015 года наша экспедиция исследовала Эль Манантиаль. Этот крупный город древних майя находится в джунглях северной Гватемалы, ровно на полпути между Тикалем и Калакмулем. Его расцвет пришелся на VIII век. Руины города спрятаны в самом сердце петенской сельвы, вдали от дорог и населенных пунктов. Поэтому туристов здесь нет, а храмы, дворцы, площади и жилые дома древних обитателей Эль Манантиаля сегодня покрыты землей и густой растительностью. Две недели наш полевой лагерь стоял прямо посреди северной площади, в окружении храмовых ансамблей VII-IX веков. Впрочем, неотличимых сегодня от поросших пальмами и кустарником бесформенных холмов. Однажды в сотне метров от нашего лагеря появились ягуары. Они пришли ночью, по меньшей мере, двое, самка и самец, хотя некоторые утверждали, что был и третий. Обычно ягуары сторонятся людей не меньше, чем люди – ягуаров. Но в период брачных игр звери ведут себя несколько иначе, и конец марта приходится именно на этот период. Наверное, эта история с ночным визитом ягуаров быстро бы забылась, если бы не получила продолжение следующим же вечером. На закате в двух десятках метров от лагеря, чуть ниже по склону, прямо на тропинке мы обнаружили свежий след ягуаровой лапы и его «метку». Находка была воспринята как недвусмысленная угроза в наш адрес от ополоумевшего от гормонального всплеска зверя. По накалу страстей в тот вечер лагерь напоминал осажденную крепость. Ужин с обнаженными мачете, сосредоточенное молчание и одинокий свет мощного фонаря Тибора, разрывавший полотно непроглядной мглы. Ночь прошла в тревожном ожидании, но без происшествий, как и все последующие дни. Лишь в последний вечер в Эль Манантиале мы вновь услышали протяжное мяуканье, доносившееся с окраины площади, но, кажется, что в этот раз это был маргай – обитающая в этих краях длиннохвостая кошка. Эль Манантиаль, Петен, Гватемала // 03-2015

Один из немногих каналов, который читаю с удовольствием — @apxeo_today сотрудника Института археологии РАН Ивана Савченко, пишет как о своих экспедициях (от курганов в Гнёздово до пирамид майя), так и мировых новостях археологии, рекомендую. Вот, например, старый пост о встрече с ягуарами в джунглях Гватемалы.

Скончался один из ведущих латинистов Реджинальд Фостер — монах ордена босых кармелитов и сотрудник Службы латинских писем Римской курии. Несколько цитат из преподобного:

«Вам не нужно обладать превосходным интеллектом, чтобы выучить латынь. В Риме на ней говорили даже проститутки, нищие и сутенеры, так что и для нас не все потеряно».

«Вы не можете понять бл. Августина на английском. Он думал по-латыни. Это все равно что слушать Моцарта на музыкальном автомате».

Хорошим человеком был. Requiescat in pace.

https://www.nytimes.com/2020/12/27/obituaries/reginald-foster-vatican-latinist-who-tweeted-in-the-language-dies-at-81.html

Об изучении греческого и латыни Иммануилом (в крещении Эмануил) Кантом в гимназии Фридерицианум, где он учился с восьми лет:

«Четвертый и пятый год греческого были посвящены не только повторению грамматики, но и чтению Нового Завета. Только после прочтения целиком всего Нового Завета на греческом учеников знакомили с классическими греческими авторами. При этом они учились по „Хрестоматии“ Иоганна Матиаса Геснера (1691–1761), впервые вышедшей в 1731 году. В ней содержались выдержки из Аристотеля, Секста Эмпирика, Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Теофраста, Плутарха, Лукиана и Геродиана. Ученики также читали кое-что из Гомера, Пиндара и Гесиода. Хотя они таким образом и получали некоторое представление о классической античности, главный упор ставился все-так на богословие.

Основной обучения во Фридерициануме была латынь. Ученики не просто проводили большую часть времени, изучая латынь, это была самая важная дисциплина. Всего было шесть классов латыни, занимавшихся до 18 часов в неделю на начальных годах обучения и до шести на последних. На большинстве из этих уроков внимание уделялось словарному запасу, спряжению, склонению и правилам грамматики. К третьему году от учеников ждали, что они будут читать Корнелия Непота, на четвертом всего Непота повторяли и читали что-то из Цицерона и поэзии. На пятом году читали Цезаря и снова Цицерона, на шестом — Цицерона (De Officiis, среди прочих работ), Мюре, Курция и Плиния. Большое внимание уделялось устной речи и навыкам письма на латыни. Поэтому в двух старших классах ученикам разрешалось говорить друг с другом и с учителем только на латыни.

Эмануилу легко давался латинский, и те, кто знал его тогда, думали, что он изберет античную литературу для дальнейшего изучения. Рункен говорит, что с Пасхи 1739 до сентября 1740 года его самого больше интересовала философия, а Эмануила — античность. Эмануил и Давид, вместе с Иоганном Кунде (1724/1725–1759), еще одним другом, читали классических авторов после уроков, восполняя тем самым скудный школьный список чтения. Рункен, у которого было больше денег, чем у двух его бедных друзей, покупал книги. Уже подумывая о писательстве, они хотели назваться латинизированными именами: Кантиус, Рункениус и Кундеус. Кант остался высокого мнения о древних авторах и читал их всю жизнь. Сенека и, возможно, несколько неожиданно, Лукреций и Гораций оставались его любимыми авторами, но и других латинских классиков он знал хорошо. Боровский и другие рассказывали, что даже в старости Кант цитировал по памяти длинные отрывки из своих любимых произведений. Греческой литературой он интересовался меньше. В его опубликованных работах можно найти всего несколько греческих слов, и он никогда не пользовался греческим в эпиграфах своих книг. Это не означает, что он не умел читать по-гречески. Не означает это и того, что он не интересовался греческой философией. Совсем напротив. Как мы увидим, именно открытие заново греков и их философского наследия помогло ему прояснить собственные взгляды в решающий момент его философского развития». Манфред Кюн. Кант, с. 75-76.

Больше всего мне в этой истории понравилось, что ребята «читали классических авторов после уроков, восполняя тем самым скудный школьный список чтения» — список, включавший Новый Завет, Аристотеля, Секста Эмпирика, Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Теофраста, Плутарха, Лукиана, Геродиана, Гомера, Пиндара и Гесиода, не говоря уже о латинских авторах. Действительно скудновато, как тут после уроков не почитать еще!

Дорогой коллега Иван Напреенко написал несколько теплых слов о книге Уильяма Ирвина:

«Публикация этой своевременной книги на русском уже вызвала язвительные реплики, дескать, полку книг по селф-хелпу прибыло (о причинах заслуженной критики селф-хелп-литературы мы писали). На это следует возразить, что при всей популярности изложения из Ирвина невозможно вытравить академическую добросовестность.<...> В отличие от пособий по тому, как перестать волноваться и стать еще более эффективной свиньей, автор говорит о социальных импликациях добродетельной жизни. Стоик — это не безмятежный индивидуалист, чья хата при любом режиме с краю, но человек, активно вовлеченный в дела своего сообщества и тем самым, позволю себе предположить, человек политический».

Могу только подписаться под сказанным, а заодно напомнить прекрасные стихи Горация о настоящих свиньях от философии:

me pinguem et nitidum bene curata cute vises,
cum ridere voles, Epicuri de grege porcum.

Хочешь смеяться — взгляни на меня: Эпикурова стада
Я поросенок; блестит моя шкура холеная жиром.

https://gorky.media/reviews/fraktsii-krasnoj-pilyuli-knigi-nedeli/

Моя любимая рубрика «как филолог-классик должен отзываться об источниках». В прошлом выпуске Жебелев назвал Диогена Лаэртия «жалким, поверхностным, запутанным, бессистемным» биографом, в этом немецкий классик Фридрих Шнейдевин (1810-1856) отзывается о так называемых «эксцерптах Гераклида» — довольно поздних рукописях, в которых содержатся эксцерпты, сиречь извлечения, из аристотелевских «Политий». Сложность этого документа в том, что извлечения были сделаны не непосредственно из Аристотеля, а из некоего Гераклида, который законспектировал Аристотеля, то есть фактически это эксцерпты из эксцерптов. В связи с этим Шнейдевин пишет (цит. по Доватур. Политика и политии Аристотеля, с. 214)

«Так весьма обширные тома Политий свел к немногим какой-то Гераклид. Но вследствие того, что даже эти извлечения превышали умственный уровень ничтожных учителей позднего времени, нашелся неизвестный по имени, совершенно невежественный и едва ли даже посредственно знакомый с античностью человек, который в свою очередь сократил написанное Гераклидом».

Вот такие идиоты раньше были — Аристотеля переписывали.

Я знаю, вы все этого ждали — свежие «Платоновские исследования»! В выпуске обзорная статья Светлова и Протопоповой об истории платоноведения в России, перевод «Философской истории» Дамаския (!!), рецензия Ольги Алиевой на книгу Paul Kalligas, Chloe Balla, Effie Baziotopoulou-Valavani, Vassilis Karasmanis (eds.), Plato’s Academy: Its Workings and Its History и еще много чего интересного http://pinvestigations.ru/content/Archive/issue.aspx?isid=0

172 года великому и ужасному Виламовицу-Меллендорфу, в связи с чем предлагаю вспомнить несколько постов о нем:

— о том, как Виламовиц заблудился в Греции, путешествуя по маршрутам «Описания Эллады» Павсания https://t.me/parakharatteintonomisma/640

— отрывок из написанной на латинском языке автобиографии Виламовица: «Платон дал мне религию, которой я вовсе был лишен» https://t.me/parakharatteintonomisma/677

— нелицеприятный, но смешной отзыв о Виламовице Бориса Васильевича Варнеке: «Виламовиц был мне так противен и своими писаниями, которые Ф.Е. Корш называл „безмозглыми“, уверяя, что он не немец, а поляк, и своей чванной личностью»
https://t.me/parakharatteintonomisma/613

​​Как известно, первым греком, попытавшимся составить карту Земли, был один из милетских натурфилософов Анаксимандр. По сообщению Агафемера «Анаксимандр Милетский, ученик Фалеса, первым дерзнул начертить ойкумену на карте; после него Гекатей Милетский, человек, много путешествовавший, внес в нее уточнения, так что она сделалась предметом восхищения». При этом саму Землю, как пишет Ипполит, он считал округлой (γυρόν) формы, «подобной барабану каменной колонны: из двух плоских поверхностей по одной ходим мы, а другая ей противоположна».

Гатри в связи с этим замечает: «Точное значение слова γυρόν трудно установить. Словари толкуют его и как „округлый“, и как „выпуклый“, а в „Одиссее“ (XIX, 246) оно употребляется при описании сутулого человека. Если Анаксимандр использовал это слово, то мог иметь в виду, что поверхность Земли не плоская, но выпуклая, как может подсказать наблюдение, хотя в этом случае сравнение с „барабаном каменной колонны“ менее приемлемо. Соответствующее ему существительное (γῦρος) используется в значении чего-то кольцеобразного, например канавки, прорытой вокруг дерева, и другая возможность заключается в том, что Анаксимандр хотел указать, что у Земли есть отверстие в центре, таким образом приведя ее форму в соответствие с кругами небесных тел вокруг нее. У барабанов колонн часто имеется такие отверстие». Гатри здесь отсылает к знаменитому учению Анаксимандра, что Луна и Солнце на самом деле представляют заключенные в туман огненные колеса, вращающиеся вокруг Земли и видные нам лишь в месте единственного отверстия, через которое вырывается огонь.

Но еще любопытнее примечание Гатри к этому пассажу: «Интересно, что вавилонская карта, которую приводит Кан как возможный прототип для Анаксимандровой, не только изображает мир шарообразным, но и содержит круглое отверстие в середине. Оно объясняется как „возможно, оставленное циркулем писца“, но только потому, что „во всяком случае, не существует другого убедительного объяснения“».

Карта, на которой присутствуют обозначения Вавилона, Евфрата, Ассирии и Суз, насколько понимаю, датируется эпохой, не так далеко отстоящей от Анаксимандра.

​​Сегодня исполняется 92 года Илзетраут Адо — знаменитой французской эллинистке, специалистке по стоикам и неоплатоникам и супруге Пьера Адо. Русскому читателю она известна по книге «Свободные искусства и философия в античной мысли». Будем надеяться, рано или поздно нам станут также доступны и другие ее работы, в первую очередь посвященная Сенеке, которым она занималась всю жизнь, Sénèque. Direction spirituelle et pratique de la philosophie. Вот как Пьер Адо описывал свою встречу с супругой в 1964 году:

«Если бы я верил в судьбу, то сказал бы, что моя встреча с ней была задумана на небесах. Действительно, я впервые увидел ее на Конгрессе философии Средневековья в Кельне, и для меня это была любовь с первого взгляда. Затем мы обменивались книгами, переписывались, но какое-то письмо затерялось, и все остановилось. В сентябре 1964 года я поехал в Фонд Хардта в Женеву-Вандевр, чтобы завершить вместе с немецким теологом Карлом Андресеном немецкий перевод Викторина для издательства „Артемис-Ферлал“. Когда я приехал, мне сказали, что здесь находится мадам Ильзетраут Мартен. Тут я понял — это моя новая жизнь. Мы поженились в 19б6 году в Берлине. Я совершенно не знал, когда мы встретились, что моя жена в то время писала докторскую диссертацию для берлинского Freie Universität под руководством Поля Моро на тему „Сенека и традиция духовного руководства в античности“, которая была крайне близка моим собственным долголетним стараниям, направленным на определение философии как духовного упражнения и как образа жизни. Жена оказывала очень важное влияние на ход моих мыслей».

Татьяна Александрова рассказывает об апокрифической переписке Сенеки с ап. Павлом и, в частности, приводит замечательный отрывок из одного письма, в котором рассказывается, как Сенека с Луцилием прогуливаются в садах и обсуждают Павловы послания:

«Я думаю, Павел, что тебя известили, что вчера мы с нашим Луцилием беседовали о твоих писаниях и о прочих вещах. С нами вместе были некоторые из твоих учеников, ибо когда мы пошли в Саллюстиевы сады, встретившись с нами, они, уже выходя, присоединились к нам. Разумеется, мы хотели, чтобы и ты был тут, и хочу, чтобы ты это знал. Прочитав твое писаньице…» – то есть одно из павловых посланий – «…которое ты создал в некоем городе, управляющем провинцией, и излагающее дивные увещания к нравственной жизни, мы вдоволь испытали утешение. Этот смысл, я полагаю, сказан не тобою, но через тебя. Столь велик предмет сих вещей и столь велико благородство, тебя просвещающее, что я думаю, всего времени жизни человечества едва ли станет, чтобы достичь этого. Будь здоров, брат, чего тебе очень желаю».

https://magisteria.ru/roman-literature-silver-age/seneca-and-st-paul

Я знаю, вы все этого давно ждали: Ольга Алиева и мой коллега по УДП Алексей Ступников сделали прекрасное видео о динамическом и декларативном инфинитиве в древнегреческом. Подписывайтесь заодно на канал Antibarbari, полезнее на ютубе все равно ничего не найдете https://youtu.be/huHiVD7nB5I

На основе подобных и многих других сопоставлений мест «Политики» и политических реалий конца IV века Доватур приходит к выводу, что, хотя «Аристотель действительно оперирует преимущественно понятием полиса» и «занят изучением разновидностей полиса и его судьбами», это не мешает ему «ставить перед собой и вопрос о будущем полиса. Будущее — он отдает себе в этом ясный отчет — не будет похоже на прошлое и настоящее. Расширявшаяся на Восток Македонская держава была слишком очевидным фактом, чтобы политический мыслитель мог не принимать ее во внимание. Эта держава давила на греческие полисы в Европе, под ее власть попали греческие полисы в Азии, в рамках ее и по ее же инициативе возникали новые полисы. Новое положение дел вызывало у автора Политики определенные надежды. Мир старых греческих полисов должен был получить от нового вершителя судеб то наилучшее устройство, которое, в представлении Аристотеля, подходило для любого полиса, — правление „средних“. <...> Политические идеалы Аристотеля, формировавшиеся отчасти под влиянием идеалов Платона, хотя во многом отклонявшиеся от последних, связанные с этическими воззрениями, изложенными в Никомаховой Этике и других этических произведениях Аристотеля, получили более конкретные очертания, надо думать, тогда, когда на Востоке начали возникать новые полисы, условия существования которых позволяли увидеть в них зародыши идеальных городов-государств».

Это рассуждение о принадлежности (пусть на теоретическом уровне) Аристотеля к современной ему политической действительности заставляет задуматься о том, насколько ей принадлежали другие философы и школы на заре эллинизма. Очевидно, даже эпикурейское λάθε βιώσας во многом продиктовано происходившими в это время изменениями социально-политических институтов и ролей, невозможностью вести прежнюю, полноценную с точки зрения функций и обязательств, жизнь гражданина. Чего уж говорить о стоиках, чье учение было противоположностью этой реакции, попыткой, как пишет процитированный несколькими постами выше Гатри, «вернуть грекам чувство сопричастности общине, которое исчезло вместе с членством в независимых полисах», и найти новые социально-политические ориентиры в эпоху перемен. Однако нужно вкладывать умеренный смысл в эту новизну: уверен, в той же мере, в какой основной политической единицей для Аристотеля был полис, он же оставался ею и для стоиков еще долгое время, несмотря на их космополитические тенденции и выход на сцену монархий диадохов.

Когда я впервые в студенческие годы читал «Политику», мне не давал покоя вопрос: как такой проницательный философ, как Аристотель, в своем главном политическом трактате мог сделать объектом исследования полис, если эпоха классических полисов клонилась к закату? Распространенное объяснение, что он находился в заложниках у уходившего политического режима и не считал творившееся у него перед глазами достойным рассмотрения, никогда не казалось мне убедительным. Все встало на свои места, когда в работе «Политика и политии Аристотеля» я прочел, как А. И. Доватур тщательнейшим образом аргументирует, что, рассуждая в «Политике» о политии, сиречь смешении аристократии и демократии, как об идеальном государственном строе, Аристотель имеет в виду вполне конкретную политическую действительность, а именно поход Александра и основание им новых эллинистических полисов на территории бывшей Персидской державы:

«Не об абстрактном идеале и не о простой игре ума идет речь в VII книге Политики, где Аристотель рассуждает об идеальном полисе. Высказывая свои пожелания относительно местоположения города, философ мог бы думать о греческих городах и, мысленно сравнивая их, отдавать предпочтение одним перед другими. Однако самая форма высказывания Аристотеля исключает подобную интерпретацию. „Если нужно дать городу местоположение в соответствии с пожеланием [идеалом], то ему подобает быть прекрасно расположенным: как по отношению к морю, так и по отношению к суше“ — τῆς πόλεως τὴν θέσιν εἰ χρὴ ποιεῖν κατ᾽ εὐχήν, πρός τε τὴν θάλατταν προσήκει κεῖσθαι καλῶς πρός τε τὴν χώραν (5, 2, 1327а, 4 sqq.). Выбор места для города cообразно с желанием был во времена Аристотеля реальной политической проблемой на Востоке. Александр Македонский основал, как известно, ряд новых городов на территории покоренного им Персидского государства. Даже если считать преувеличенным античное сообщение о семидесяти новооснованных городах (Ps.-Plut. De fortuna Alexandri II, 5), все же остается основание говорить о десятках новых поселений. Деятельность Алекcандра в этом отношении по своему размаху во много превосходила деятельность греческих полисов в V-IV вв. до н. э. (основание Фурий и др.). Общеизвестно, какую проницательность проявил македонский завоеватель, выбирая место для Александрии египетской. Он выбрал место, которое ему показалось прекраснейшим для основания города и обеспечивающим последнему благосостояние; здесь же Александр поставил знаки, где должна была быть городская площадь и где надлежало воздвигнуть храмы (Арриан III, 1, 5). Надо думать, что и места для других своих Александрий (и вообще для своих городов) он выбирал не случайно. Рассуждения Аристотеля о местоположении городов касались одной из насущных задач современной ему политики. <...> Едва ли можно сомневаться в том, что Аристотель, хотя он прямо об этом нигде не говорит, видел именно на Востоке широкое поле для основания полисов, близких по характеру к его идеальному государству».

Исопсефический — это ἰσόψηφος, в данном случае «равный по числовому достоинству». В примечании дается пример того, как было установлено, что ἀρχή = αἰών. Вот это я понимаю классическая филология!

С удивлением прочел у Гатри, что Анаксимандр первым ввел термин ἀρχή (начало) для обозначения своего апейрона (ἄπειρον), то есть некоего загадочного «Бесконечного», и поскольку давно был убежден, что Анаксимандр не вводил ни того, ни другого, и это в лучшем случае интерпретация Аристотеля, а в худшем позднейшей доксографии, полез освежить в памяти посвященные этому статьи А. В. Лебедева — в частности, «Τὸ ἄπειρον: не Анаксимандр, а Платон и Аристотель», в которой обратил внимание на замечательный пассаж о том, как некий анаксимандровед начала XX века установил, что изначальным названием первоэлемента Анаксимандра было αἰών, посредством исопсефической дивинации.

Еще более отрадно, что Гатри, хоть и выделяет в качестве определяющей черты первых ионийских философов способность к абстрагированию и спекуляции, все же признает экспериментальные, сиречь эмпирические, тенденции ионийской натурфилософии. В примечании к знаменитой истории о том, что Фалес доказывал, что все полно богов, ссылаясь на магнетические свойства магнита и янтаря, Гатри пишет:

«Янтарь проявляет свою необычную способность, только когда нагрет, путем трения или еще каким-то образом, и это легко могло навести Фалеса на мысль, что другие виды материи равным образом раскроют свои физические свойства, если мы найдем правильный способ заставить их продемонстрировать эти свойства. Если так, то это самый ранний пример того, что греки ценили важность эксперимента».