На основе подобных и многих других сопоставлений мест «Политики» и политических реалий конца IV века Доватур приходит к выводу, что, хотя «Аристотель действительно оперирует преимущественно понятием полиса» и «занят изучением разновидностей полиса и его судьбами», это не мешает ему «ставить перед собой и вопрос о будущем полиса. Будущее — он отдает себе в этом ясный отчет — не будет похоже на прошлое и настоящее. Расширявшаяся на Восток Македонская держава была слишком очевидным фактом, чтобы политический мыслитель мог не принимать ее во внимание. Эта держава давила на греческие полисы в Европе, под ее власть попали греческие полисы в Азии, в рамках ее и по ее же инициативе возникали новые полисы. Новое положение дел вызывало у автора Политики определенные надежды. Мир старых греческих полисов должен был получить от нового вершителя судеб то наилучшее устройство, которое, в представлении Аристотеля, подходило для любого полиса, — правление „средних“. <...> Политические идеалы Аристотеля, формировавшиеся отчасти под влиянием идеалов Платона, хотя во многом отклонявшиеся от последних, связанные с этическими воззрениями, изложенными в Никомаховой Этике и других этических произведениях Аристотеля, получили более конкретные очертания, надо думать, тогда, когда на Востоке начали возникать новые полисы, условия существования которых позволяли увидеть в них зародыши идеальных городов-государств».

Это рассуждение о принадлежности (пусть на теоретическом уровне) Аристотеля к современной ему политической действительности заставляет задуматься о том, насколько ей принадлежали другие философы и школы на заре эллинизма. Очевидно, даже эпикурейское λάθε βιώσας во многом продиктовано происходившими в это время изменениями социально-политических институтов и ролей, невозможностью вести прежнюю, полноценную с точки зрения функций и обязательств, жизнь гражданина. Чего уж говорить о стоиках, чье учение было противоположностью этой реакции, попыткой, как пишет процитированный несколькими постами выше Гатри, «вернуть грекам чувство сопричастности общине, которое исчезло вместе с членством в независимых полисах», и найти новые социально-политические ориентиры в эпоху перемен. Однако нужно вкладывать умеренный смысл в эту новизну: уверен, в той же мере, в какой основной политической единицей для Аристотеля был полис, он же оставался ею и для стоиков еще долгое время, несмотря на их космополитические тенденции и выход на сцену монархий диадохов.