Людям всегда обещали, что потом будем лучше. Сейчас мы строим пирамиды. Или пашем на барина. Или нас бьют дубинками космонавты. Но потом обязательно станет лучше. Если повезет — при нашей жизни. Или уже при наших детях. Или внуках. Или вообще в загробной жизни или в следующей реинкарнации. Или когда пространственно-временной континуум схлопнется.

Все часто повторяют бестолковую, в общем, фразу «время всех рассудит», что она, кажется, стала аксиомой. И недавно, читая Герцена, я встретил горький пример обратно — спустя столетия зло не было наказано или осуждено, но, напротив, оно было пусть и коряво, но восславлено.

В 1848 году в «Современнике» вышла повесть «Сорока-воровка» (сам Герцен к тому времени уже год был в эмиграции и с интересом наблюдал за начинавшимися по всей Европе революциями). Как ее пропустила цензура, я, если честно, не знаю.

Позднениколаевский режим был очень похож на современные российские реалии: тотальные запреты всего, реакция, полицейщина, репрессии, спертый воздух. Достоевского через год фейково расстреляют за чтение письма Белинского, а Тургенева через три года посадят на месяц в изолятор за некролог Гоголю.

В общем, цензор или проглядел, или втайне симпатизировал Герцену, потому что это была никакая не беллетристика, откровенный выпад против крепостного права.

Повесть — реальный случай из биографии актера Михаила Щепкина (ему же повесть и посвящена). Фабула такова. Молодой актер, желая заработать денег, решает устроиться в театр князя Скалинского. Он смотрит постановку по французской мелодрама «Сорока-воровка» (позже по ней Россини еще написал оперу), и ничто его не впечатляет кроме актрисы, игравшей заглавную роль Анеты. Не без труда герой добивается разговора с ней и узнает, что Скалинский завел в театре поистине рабские порядки, а ее несколько пытался сделать своей любовницей. Она не просто ему отказала, но и «назло» забеременела от другого — и теперь ее не ждет ничего хорошего. Ведь она просто его собственность.

В итоге актер собирает быстро вещи и уезжает. Девушка же вскоре умирает.

Под именем Скалинского здесь выведен реальный орловский крепостник Сергей Каменский. Вот как его вспоминал Лесков в «Тупейном художнике»: «…я помню ещё огромное серое деревянное здание с фальшивыми окнами, намалеванными сажей и охрой, и огороженное чрезвычайно длинным полуразвалившимся забором. Это и была проклятая усадьба графа Каменского; тут же был и театр».

Каменский не просто избивал крепостных актеров. Он это делал (!) во время представлений, между актами и прямо за кулисами. Современники вспоминали, что свист плетки и крики были слышны прямо из зрительного зала.

Прошло 160 лет. Умер Каменский. Умерла Российская империя. Умер Советский Союз. Появилась новая демократическая Россия.

В 1995 году площади на месте этого проклятого театра, где публично истязали и непублично насиловали людей, было присвоено имя Каменского. Правда произошла, видимо, какая-то бюрократическая ошибка и вместо имени садиста, как было запланировано, то есть вместо «площади Каменского», она теперь на всех картах называется «Каменской площадью». И параллельно в музее истории орловской сцены поставили бюст графа Каменского.

Наверное, здесь нужно сделать какой-то вывод, но как-то не хочется.