ReadMe.txt. Страница 11

Фан фэкт дня. Пушкин использовал слово «ералаш» в женском роде.

Вот, к примеру, в письме Вяземскому (1825 год): «Как ты находишь статью, что написал наш Плетнев? Экая ералашь».

В этой же форме нашёл это слово ещё и у Гоголя в «Записках сумасшедшего» (1835): «...если бы вы знали, кто между вами сидит <...> какую бы вы ералашь подняли».

Собственно этими двумя цитатами и ещё одним местом у Добролюбова, которое я даже не стану приводить, и ограничивается весьма краткая история ералаши в русской словесности.

Более того, у самого того же Гоголя ещё в трёх местах есть уже «ералаш» в мужском роде

Истоки русской постапокалиптической литературы. Боратынский, «Последняя смерть» (1827):

...Прошли века, и тут моим очам
Открылася ужасная картина:
Ходила смерть по суше, по водам,
Свершалася живущего судьбина.
Где люди? где? скрывалися в гробах!
Как древние столпы на рубежах
Последние семейства истлевали;
В развалинах стояли города,
По пажитям заглохнувшим блуждали
Без пастырей безумные стада;
С людьми для них исчезло пропитанье:
Мне слышалось их гладное блеянье.

И тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
И в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Величествен и грустен был позор
Пустынных вод, лесов, долин и гор.
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло;
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло:
Один туман над ней синея вился
И жертвою чистительной дымился.

Внезапно — Александр Блок с актуальным мнением о политической ситуации:

...ты будешь доволен собой и женой,
своей конституцией куцой,
а вот у поэта — всемирный запой,
и мало ему конституций!

пускай я умру под забором, как пес,
пусть жизнь меня в землю втоптала,
я верю: то бог меня снегом занес,
то вьюга меня целовала!

Из дневника Пушкина, 1831 год:

Россия имеет 12 000 верст в ширину; Государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж. Покамест полагали, что холера прилипчива, как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но коль скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. 16 губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкрепленные достаточно цепию, военною силою, ― суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний. Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины, народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры и прибегнет к лекарям и правительству; но покамест карантины тут, меньшее зло будет предпочтено большему и народ будет более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве.

Такими, как Василий Жуковский, остаются в памяти по доброй воле. Вроде известный поэт, а кто сходу прочитает хоть четыре строки из него? Благонамеренный воспитатель царя-освободителя, милый дядечка из анекдота про портрет победителю-ученику.

Да, Жуковский — пыльная глыба шестого класса, но глыбе, как мы знаем, тоже иногда многое хочется. Например, дочь своей сводной сестры. Двенадцатилетнюю девочку Машу.

Все началось, как в «Войне и мире», в 1805 году. У единокровной сестры Василия Жуковского умер муж. Денег не было, и она попросила брата заняться образованием дочерей — старшей Маши и младшей Саши.

22-летний Жуковский всерьез подошел к просьбе и составил подробный образовательный план, состоявший из теологии, философии, нравственности, истории, географии, эстетики и изящной словесности. Девочки были в восторге. А сам Василий был растерян.

9 июля 1805 года он записал в дневнике: «Можно ли быть влюбленным в ребенка?» Маше Протасовой тогда было 12 лет. Через два года Жуковский впервые объяснился с сестрой. Он еще несколько раз просил руки своей племянницы и получал отказ. В итоге мать Маши запретила им видеться. Протасова вышла замуж за другого и умерла во время вторых родов в 1823 году. Жуковский же женился только в 1841 году.

Пока я изучал этот сюжет, я откопал кандидатскую диссертацию «Античные сюжеты в балладах Жуковского». В ней говорится среди прочего, что в 1805-1811 гг. Жуковский внимательно работал с «Мифологической библиотекой» Аполлодора — самым древним сохранившимся полным изложением греческих мифов.

На страницах 71, 73 и 77 сохранились пометы писателя. Там, где говорилось про браки Кретея и Тиро, а также Амитаона и Идомены Жуковский дважды написал слово «племянница». Про женитьбу Бианта и Перо он пишет «почти сестра». И про союз Талая и Лисимахи снова «племянница».

Автор научной работы Евгения Куйкина пишет, что «возможно, интерес к темам инцеста… был обусловлен у Жуковского появлением в русской и европейской литературе в конце XVIII — начале XIX века произведений, которые отличает особая атмосфера загадочности, таинственности».

Но мне почему-то кажется, что дело не в этом.

Мы все знаем Михаила Пришвина как автора дзеновских рассказов о русской природе. Куда меньше людей думают о его политических взглядах. К примеру, в 1917 году он состоял в редакции газеты эсеров и даже написал статью о Ленине с заголовком «Убивец!»

Интересна и эволюция отношения Пришвина к Адольфу Гитлеру (цитаты из его дневников):

22 сентября 1938: Все насильники непременно идейные (и Гитлер, и Ленин), и в их идеях счастье в будущем, а в настоящем смерть

20 ноября 1939: Первоначальная радость, что мы горе переживаем с Германией и вместе с ней выберемся, теперь сменилась унижением: в лучшем даже случае она будет есть карасей со сметаной, а мы с постным маслом, а скорее всего, вовсе без масла.

11 июня 1940: Немцы подошли к Сене. Мне почему-то приятно, а Разумнику неприятно, и Ляля тоже перешла на его сторону. Разумник потому за французов (мне кажется), что они теперь против нас, как в ту войну стоял за немцев — что они были против нас (хуже нас никого нет). А Ляля потому против немцев теперь, что они победители, и ей жалко французов. Я же, как взнузданный, стоял за Гитлера. Но в сущности я стоял за Гитлера по упрямству, по чепухе какой-то. На самом деле единственное существо, за кого я стоял — это Ляля. Я дошел в политике до этого: «за Лялю!». И мне вовсе не совестно, потому что довольно было всего — будет, пора! не за Гитлера, не за Англию, не за Америку — за одну единственную державу стою, за Валерию.

26 июня 1941: На первое время после возможной победы нам будет непременно легче: по миновании близкой военной опасности не будет такой большой необходимости в принудительной силе. Второе, почему будет легче, — это что на некоторое время будут держать голос фронтовики, третье, — что к нашей дикой революции присоединятся культурные народы и смягчат жестокость коммунизма

Имя миссис Норрис, кошки завхоза Филча из «Гарри Поттера», есть двойная литературная отсылка.

Уровень первый. Джейн Остен

Роулинг постоянно в интервью рассказывает, что самому искусства сплетания романов она училась у Джейн Остен, первой великой британской писательницы. Более того, Роулинг сама прямо подтвердила: имя кошки мисс Норрис это прямая отсылка к мисс Норрис из «Мэнсфилд-парка» Остен, неприятной и назойливой тетушки, пожалуй, самого неприятного персонажа романа. К слову, именно с этого романа Набоков в Корнелльском университете начинал свой курс по европейской литературе.

Уровень второй. Рабство

Но дело в том, что и у самой Джейн Остен имя персонажа Норрис было отсылкой, к тому же весьма прозрачной для ее современников. В 1808 году в Британии был опубликован том «Истории отмены работорговли» Томаса Кларксона, и это был безумно популярный нон-фикшн того времени (Остен в письмах восторженно отзывалась о Кларксоне). И в этой книге в частности подробно описывался пренеприятный человек по фамилии Норрис — работорговец из Ливерпуля. Он в частности утверждал в дискуссии о запрете рабства на территории Англии и Уэльса, что рабы получают трехразовое питание, а их трюмы сбрызгивают лимоном для ароматизации. В Англии начала XIX века, когда Остен писала свой роман, имя Норрис было в некотором смысле нарицательным

Таким образом, если искать каких-то российских аналогий, это как если бы Пушкин следом за историей пугачевского бунта написал книгу про зверства крепостников и в ней подробно бы описал Салтычиху, и это имя бы использовал условный Гоголь у себя для героя, а в наше время так назвали бы собачку в очень популярной детской книге.

И вот вопрос: называл или нет лорд Байрон Екатерину Вторую «блядью»?

Микро-мем «великую монархиню и б.» родом из перевода «Дон Жуана» 1959 года. Его сделала Татьяна Гнедич (праправнучатая племянница Николая Гнедича — переводчика «Илиады»). И, может быть, вы слышали об этой истории несломленного духа.

В 1944 году Татьяну арестовали по ложному, конечно, обвинению. И продержали полтора года (то есть уже война кончилась) в одиночной камере «Большого дома» на Литейном. Там она сделала большую часть перевода «Дон Жуана». Так как текста перед глазами не было, переводила она по памяти.

Не умаляя несомненных личных и поэтических достоинств Гнедич, стоит сказать, что сличение сделанного в застенках НКВД перевода и оригинала показывает, что местами это вольное переложение с некоторыми смысловыми и интонационными вставками.

Так что давайте посмотрим сами. Добавила Татьяна Григорьевна оскорбление или нет?

Вот 92-93 строфы в переводе Гнедич. Речь идет о султане:

Он встал и омовенья совершил,
Напился кофе, помолясь пророку,
И на совет министров поспешил.
Им не давал ни отдыху, ни сроку
Несокрушимый натиск русских сил,
За что льстецы венчанного порока
Доселе не устали прославлять
Великую монархиню и б[лядь]

Не обижайся этой похвалою,
О Александр, ее законный внук,
Когда над императорской Невою
Мои октавы ты услышишь вдруг.
Я знаю: в рев балтийского прибоя
Уже проник могучий новый звук -
Неукротимой вольности дыханье!
С меня довольно этого сознанья.

А вот оригинал:

And now he rose; and after due ablutions
Exacted by the customs of the East,
And prayers and other pious evolutions,
He drank six cups of coffee at the least,
And then withdrew to hear about the Russians,
Whose victories had recently increased
In Catherine's reign, whom glory still adores,
As greatest of all sovereigns and w[hore]s

But oh, thou grand legitimate Alexander!
Her son's son, let not this last phrase offend
Thine ear, if it should reach—and now rhymes wander
Almost as far as Petersburgh and lend
A dreadful impulse to each loud meander
Of murmuring Liberty's wide waves, which blend
Their roar even with the Baltic's—so you be
Your father's son, 'tis quite enough for me.

Какие-то места переведены как по мне совсем вольно: например, «ее законный внук» не передает, кажется, очевидную издевку над легитимностью отцеубийцы — thou grand legitimate Alexander, her son’s son (что добивается повторно словами your father’s son); или участившиеся победы русских стали «несокрушимыми»; или пропавшая милая деталь про шесть чашек кофе.

Но про whore все более чем корректно

Как в России идиотскими репрессиями политизировать можно даже шампанское. Или мастер-класс от Александра Пушкина, как перехитрить цензуру

В четвертой главе «Евгения Онегина» есть такой момент:

Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной;
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я…

Видите тут издевку над цензурой и шутку про императора? Нет? Тогда давайте разбираться.

В ноябре 1825 года книга Баратынского «Эда и Пиры» спокойно прошла цензуру, после чего она готовилась к печати.

В декабре 1825 года произошло выступление декабристов.

В начале 1826 года цензура перечитала книгу Баратынского. И нашла следующие строки:

Как пылкий ум не терпит плена,
Рвет пробку резвою волной,
И брызжет радостная пена,
Подобье жизни молодой.

Речь про шампанское Аи, но цензор, вчитавшись увидел крамолу в словах «пылкий ум не терпит плен».

Вам это кажется бредом? Не только вам. Вся литературная тусовка того времени была, мягко говоря, удивлена. Вот, например, что писал Вяземский Жуковскому: «Что говорить мне о новых надеждах, когда цензура глупее старого, когда Баратынскому не разрешают сравнивать шампанское с пылким умом, не терпящим плена».

Теперь перечитываем еще раз Пушкина:

Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло.

Тут и сравнение с «тем-сем», и глагол «пленять». Отсылка очевидная. Кстати, позже, в «Путешествиях Онегина», она повторится с большей прямотой. Продолжая насмехаться над анекдотичностью такого запрета, там Пушкин доводит ситуацию с Аи до абсурда и спрашивает, не запретят ли сравнивать игристое вино с музыкой:

Как зашипевшего Аи
Струя и брызги золотые
Но, господа, позволено ль
С вино равнять do-re-mi-sol?

И да, я вам обещал еще шутку про царя. Она в словах «за него последний бедный лепт, бывало, давал я».

Для сравнения фрагмент из «Послания Александру» Жуковского:

… когда и Нищета под кровлею забвенья
Последний бедный лепт за лик твой отдает.

По тем временем это не просто ирония, это открытая дерзость. Сравнить портрет императора с алкоголем. Но это мы с вами теперь знаем, а цензура так ни о чем не догадалась, потому что не смогла прочитать все эти отсылки. Долой цензуру!

Из записных книжек Петра Вяземского (вековые традиции отечественного самодержавия):

Государь Павел Петрович обещал однажды быть на бале у князя Куракина. Перед самым балом за что-то прогневался он на князя, раздумал к нему ехать и отправил вместо себя [сына-царевича] Константина Павловича с поручением к хозяину. Тот к нему явился и говорит: «Государь император приказал мне сказать вашему сиятельству, что вы, сударь, ж[опа], ж[опа] и ж[опа]». С этими словами поворотился он направо кругом и уехал.

Антидепрессанты для Пушкина

Перечитываю теперь «Онегина» — для своего литературного «сериала» в «Цехе» (зачем взрослым людям возвращаться к школьной классике).

И вижу я пока весьма правдивое изображение того, что в наше время называют депрессией (короче, русская хандра). Не карикатуру, так сказать, а опытный взгляд изнутри.

При этом штампованный образ «солнца нашей поэзии» у меня никак не вяжется с тревожными расстройствами, антидепрессантами и паническими атаками.

Чтобы не полагаться на стереотипы, я пробил всю переписку Александра Сергеевича по слову «хандра». Вышло любопытно, как мне кажется:

1822. Плетневу
Ты, конечно б, извинил мои легкомысленные строки, если бы знал, как часто бываю подвержен так называемой хандре. В эти минуты я зол на целый свет и никакая поэзия не шевелит моего сердца.

1823. Брату Льву
Прощай душа моя — у меня хандра — и это письмо не развеселило меня.

1825. Вяземскому
Прощай, милый, у меня хандра и нет ни единой мысли в голове.

1825. Вяземскому
Извини эту поэтическую похвальбу и прозаическую хандру. Мочи нет сердит: не выспался и не высрался.

1830. Плетневу
Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мной глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила меня и черные мысли мной овладели.

1831. Плетневу
Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер, погоди умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, а жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные молодые веселые ребята, а мальчики станут повесничать, а девочки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри — холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы

1833. Жене
В прошлое воскресение не получил от тебя письма, и имел глупость на тебя надуться; а вчера такое горе взяло, что давно и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра. Радуюсь, что ты не брюхата, и что ничто не помешает тебе отличаться на нынешних балах.
<…>
О себе тебе скажу, что я работаю лениво, через пень колоду валю. Все эти дни голова болела, хандра грызла меня. Нынче легче. Начал многое, но ни к чему нет охоты. Бог знает, что со мною делается.

1834. Жуковскому
Подал в отставку я в минуту хандры и досады на всех и на все. Домашние обстоятельства мои затруднительны; положение мое не весело; перемена жизни почти необходима.

1834. Жене
На днях хандра меня взяла; подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и Богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так?

Первое упоминание дня святого Валентина в русской литературе произошло в 1907 году, в дебютном романе Валерия Брюсова «Огненный ангел»:

Мне памятен тот день, может быть, больше всех иных дней, и потому я знаю точно, что было то 14 февраля, в воскресенье, в день святого Валентина. Снова был я тогда у Агнессы, причём при беседе нашей присутствовал и Матвей, и мы втроём немало шутили над обычаями и приметами, связанными с этим днём

Само по себе происхождение слова «сортир» в русском языке не представляет особой загадки. Je dois sortir значит «мне надо выйти». Школьный юмор, ничего такого.

В значении «туалет» оно используется уже во второй половине XIX века: у Достоевского («выйдет ночью в сортир и убежит»), у Салтыкова-Щедрина («лучше бы я в сортире все время просидел!»), у Чехова в письме брату («ваше гнусное письмо мною получено и брошено в сортир») и т. д.

Интересно тут другое. В те же годы в книгах, журналах и письмах слово «сортир», именно записанное кириллицей, использовалось и в другом значении — собственно «выходить», как и во французском оригинале.

Речь про выражение «буар, манже и сортир». В переводе boire, manger, sortir — «пить [алкоголь], есть, выходить [в свет]». То есть, как вы, наверное, догадались, элементарные потребности дворянина.

Несколько примеров:

Салтыков-Щедрин, 1863: некоторый мой приятель, выкладывая передом мной пятидесятирублевую бумажку, говорил: «Тут все! тут манже, и буар, и сортир!».

Аполлон Григорьев, 1864: …сразу же несколько успокоить меня насчет буар, манже и сортир (буар в неопасном смысле)

Лесков, 1868: в самом деле, не вечно же нам обирать своих, чтоб буар, манже и сортир, да и некого стало и обирать.

Тот же Лесков в письме Толстому: легенды мне ужасно надоели и опротивели; а буар, манже и сортир — неотразимо нужны.

И еще раз Лесков: пишу я кое-что, что меня самого нимало не радует и даже не занимает, — единственно для «буар, манже и сортир».

Билибин, 1899: так обидно, когда молодые художники для «манже-буар» должны исполнять нелепые копии

К началу XX века выражение исчезает совсем. Происхождение его не до конца ясно. Французские словари не фиксируют фразу «есть, пить и гулять» как какую-то особенное. И во французских книгах оно тоже не встречается.

Можно предположить, что оно было локальным мемом русской публицистики пятидесятых-шестидесятых годов —и умерло, когда те шестидесятники сами состарились.

При этом, если вы загуглите boire, manger, sortir, то встретите такие заголовки на французском и сегодня. Это всякая лайфстайл-журналистика и разного рода путеводители (по Бургундии, Квебеку и проч.)

Поправки бывают не только к Конституции. Например, Пастернак вносил поправки в то самое стихотворение про февраль и чернила 46 лет. И я не уверен, что он остался доволен финальным вариантом.

1910, две редакции 1912, 1929 и 1945, 1956. Собрал вам все основные редакции «Февраля». Что уходило и что добавлялось. Мое любимое: то город криками изрыт, то ветер криками изрыт, то снова город, но уже не криками он изрыт, а карканьем. В общем, наслаждайтесь:

Между расстрелом Белого дома и голосованием по Конституции России в 1993 году прошло всего девять недель. Еще через пять с небольшим лет Пелевин опубликовал свой роман «Generation P». Среди креативов главного героя Татарского был и такой. Вместо почерневшего Верховного Совета — пачка сигарет Parliament. И подпись «И дым Отечества нам сладок и приятен». Поговорим о ней.

Уровень первый. Любой человек, учившийся в школе, конечно, узнает прямую цитату из «Горя от ума» Грибоедова. Это реплика Чацкого, который вернулся из-за границы и с некоторой иронией готов радоваться и неприглядным сторонам жизни на родине.

Уровень второй. Во всех хороших изданиях «Горя от ума» эта строка дается курсивом, что традиционно в российской типографике означало и означает литературную цитату-отсылку. Грибоедов пишет свою комедию в 1822-1824 годах, и для читающей его публики заимствование очевидно. Это «Арфа» Державина, написанная в 1798 году. Заканчивается в рукописи она так:

Звучи, о арфа, ты все о Казани мне!
Звучи, как Павел в ней явился благодатен!
Мила нам добра весть о нашей стороне:
И дым Отечества нам сладок и приятен
(при публикации Державин изменил порядок слов на: «Отечества и дым нам сладок и приятен)

Уровень третий. В 1865 году филолог Яков Грот стал искать первоисточник фразы. Он нашел журнал Федора Туманского «Российский магазин» (1792-1794), эпиграфом к которому была следующая латинская фраза: Et fumus patriae dulcis. Дословный перевод: «И дым Отечества сладок».

Уровень четвертый. Но вот любопытная деталь. Словари латинских поговорок не фиксируют такого высказывания вообще. А вот самого Туманского со всеми другими его современниками, упоминавшими сладость дыма Отечества, объединяет один факт. Все они получили украинское образование (для восемнадцатого века это было вполне логично), на которое самым прямым образом влияла польская традиция.

И правда. В польских источниках сладкий дым Отечества фигурирует аж с середины семнадцатого века. А, например, классик польского Просвещения Игнацы Красицкий в своем авантюрном романе «Приключения Миколая Досьвядчиньского» (1776) пишет: «…правду говорили в старину, что дым Отчизны нам сладок».

Уровень пятый. Но откуда взялась у поляков фейковая латинская цитата? В 1500 году у Эразма Роттердамского вышла книга Adagia — сборник латинских и греческих поговорок с комментариями. Среди прочих есть и такая: Patriae fumus igni alieno luculentior («Дым Отечества ярче чужого огня»). Эразм просто перевел с греческого эту строку из Лукиана.

Этот сборник пользовался популярностью в шестнадцатом веке. По нему учились красноречию. Фраза «дым Отечества», вырванная из контекста, начинает встречаться в английских, французских и прочих национальных литературах. В польской традиции он становится сладким. Хотя были и другие примеры. Например, в романе Джона Лили «Эвфуис и его Англия» (1580) есть такая строка: So sweete was the very smoke of England («И сам дым Англии был сладок»).

Уровень шестой. Сборник Эразма позволил вынуть «дым Отечества» из контекста долгой античной традиции, где каждый образованный человек непременно считывал отсылку к Гомеру. И дым здесь означал, конечно, напоминание о далеком доме.

Каллипсо удерживает Одиссея и хочет, что тот забыл об Итаке — родном острове, но герой готов скорее умереть, чем предать родной остров.

«Напрасно желая
Видеть хоть дым, от родных берегов вдалеке восходящий,
Смерти единой он молит».

Этот монолог входил в число обязательных к изучению по части риторики в античном мире, и именно так «дым Отечества» смешался со «сладостью Отечества». Но если прошлая цитата была из первой песни, что вот этот фрагмент «Сладостней нет ничего нам отчизны и сродников наших» — уже из девятой.

Обычно их изучали вместе одним курсом. В рамках, так сказать, школьных уроков патриотизма. Так, греческий автор второго века Лукиан в своей «Похвале родине» (откуда собственно через 13 столетий Эразм возьмет максиму про дым и огни) называет цитату про сладость Отчизны «избитой».

Нашёл цитату, которая пригодится в следующий раз, когда разговор зайдёт о панкейках и митболах. Она настолько наглядно показывает, что русский язык есть живой организм, который оставляет сам лишь нужное, что лучше и не сказать.

Итак, 1842 год. Господин Загоскин занудствует в «Москве и москвичах»:

К чему, например, вы называете гостиную ― салоном; говорите вместо всеобщего ― универсальный, вместо преувеличения ― экзажерация, вместо понятия ― консепция, вместо обеспечения ― гарантия, вместо раздражения ― ирритация, вместо посвящения ― инисиация, вместо принадлежности ― атрибут, вместо отвлеченный ― абстрактный, вместо поразительно ― фрапонтно и прочее. Поверьте мне, ― продолжал я, ― что, употребляя без всякой нужды сотни подобных слов, вы вовсе не доказываете этим вашего просвещения

Наткнулся на историю создания «русской» «народной» песни «Варяг», и эта история становится офигительнее с каждым уровнем погружения.

Факт первый. Эти стихи написал австрийский путешественник Рудольф Грейнц. По-немецки написал, просто прочитав в газетах о русско-японской войне. Первые строки оригинала, который опубликовал журнал «Югенд», звучал так:

Auf Deck, Kameraden, all' auf Deck!
Heraus zur letzten Parade!

Дословный перевод:

На палубу, товарищи, все на палубу!
Наверх — для последнего парада!

Факт второй. В 1904 году тридцатилетняя поэтесса Евгения Студенская, дочь личного врача члена царской семьи, перевела из «Югенда» стихи Грейнца. Перевод вышел почти дословным:

Наверх, о товарищи, все по местам!
Последний парад наступает!
Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,
Пощады никто не желает!

Факт третий. В 1905 году, пока российское общество было занято революцией, семнадцатилетний мальчик по имени Алексей Турищев, сын рабочего, служивший музыкантом 12-го Астраханского гренадерского полка, принял участие в конкурсе: сочинить марш к приему, который Николай Второй устраивал морякам с «Варяга» и «Корейца». Те подлечились в Гонконге и возвращались на родину. Турищев написал музыку на стихи Студенской. И выграл.

Факт четвертый и немного шизофреничный. Поскольку ни Грейнц, ни Студенская не были знакомы с ходом сражения, моряки «Варяга» у них в конце песни ушли на дно.

Не скажут ни камень, ни крест, где легли
Во славу мы русского флага.

На деле же подавляющее большинство русских моряков перешли на английские и французские военные корабли, которые наблюдали неподалеку. Затопили пустой уже корабль. И отбыли в Гонконг лечиться. Плюс дали расписку японцам с ними больше не воевать.

И вот эти офицеры и матросы прибыли на Курский вокзал. Там царь. С ним семнадцатилетний Турищев и военный оркестр. И живым морякам поют, как те героически ушли на дно.

Факт пятый. Пришла первая мировая и внесла коррективы. В России резко перестали упоминать, что автор «Варяга» — австрияк. А из самой песни убрали третий куплет — про то, что «нас ждут желтолицые черти» (в оригинале «желтые дьяволы»), потому что Япония была теперь союзником. Сам Грейнц тем временем занялся сочинением «поминальничков врагам». Про то, как английский премьер будет болтаться на французской осине и всякое такое. Эти стихи, кстати, есть у Гашека в «Швейке».

Факт шестой и немного нацистский. В 1906 году Студенская умерла от туберкулеза. За два года до этого она вышла замуж за Федора (Фридриха) Брауна, филолога. Когда пришедшие к власти большевики послали его в командировку в Германию, он не вернулся, а стал работать в Лейпцигском университете. В 1933 году он подписал заявление немецких профессоров в поддержку Адольфа Гитлера и национал-социализма. И умер он в 1942 году на пенсии в Лейпциге.

Факт седьмой и еще больше нацистский. В том же 1942 году в том же нацистском государстве, только в Тироле и в своем имении, умер Рудольф Грейнц. В 1939 году он написал Геббельсу и вступил в местный аналог Союза писателей. И получал роскошную пенсию от нацистов, пока немецкие войска рвались к Москве.

Вот такой вот хэппи энд истории про «Варяга»

Кого и почему Пушкин назвал «говночистом»?

Январь 1831 года. Дельвиг умер от гнилой горячки, и Гнедич, переводчик «Илиады», пишет на его смерть стихи:

Милый, младой наш певец! на могиле, уже мне грозившей,
Ты обещался воспеть дружбы прощальную песнь; 
Так не исполнилось!…

Гнедич отправил стихи в «Северную пчелу». Пушкин же, когда узнал об этом, был в ярости. Из его письма Плетневу:

Что за мысль пришла Гнедичу посылать свои стихи в «Северную пчелу»? — Радуюсь, что Греч отказался — как можно чертить анфологическое надгробие в нужнике? И что есть общего между поэтом Дельвигом и говночистом полицейским Фаддеем?

Говночистом полицейским солнце нашей поэзии называет Фаддея Булгарина, человека, который совместно с Гречем издавал «Северную пчелу».

Здесь нужно пояснение. «Северная пчела» пережила мутацию подобно НТВ или «Ленте.ру» в наше время.

До 1825 года это была достаточно уважаемая газета, где публиковался и сам Пушкин. Но после выступления декабристов издание не просто изменило редакционную политику на реакционную; оно стало фактически печатным органом силовиков (Третьего отделения), рупором репрессий (там подробно публиковали материалы по делу декабристов) и площадкой для травли неугодных.

В 1830 году Булгарин писал там донос на Пушкина: «…бросает рифмами во все священное, чванится пред чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтобы позволили ему нарядиться в шитый кафтан».

А были доносы и непубличные. Булгарин охотно «стучал» на всех. А за это он получал от властей общественно-политические новости раньше других. Многие плевались, но читали «Пчелу» из-за этого. И этого было мало: с 1828 правительство дало ей право первой публиковать театральные рецензии. Частной, напомню, газете!

Вот что Бенкендорф писал о «Северной пчеле» царю: «..ее главнейшая цель состоит в утверждении верноподданнических чувствований и в направлении к истинной цели, то есть преданности к престолу и чистоте нравов».

Как это делалось? Рецепт был довольно прост. Там одновременно подчеркивали духовность русских традиций и указывали на загнивание Запада. Редакция «Северной пчелы» сообщала, что конституции и парламенты ужасны и нам не нужны. И вдобавок газета находила врагов внутренних, которые бросают рифмы во все священное.

Вроде Пушкина.

P.S. Правила жизни Александра Пушкина:

«Я не принадлежу к числу тех незлопамятных литераторов, которые, публично друг друга обругав, обнимаются потом всенародно… Нет: рассердясь единожды, сержусь я долго и утихаю не прежде, как истощив весь запас оскорбительных примечаний, обиняков, заграничных анекдотов и тому подобного. Для поддержания же себя в сем суровом расположении духа перечитываю я тщательно мною переписанные в особую тетрадь статьи, подавшие мне повод к таковому ожесточению».