Мне, конечно, более свойственна позиция философа для философов, но иногда все острее вижу необходимость говорить о базовых вещах. Например, что является условием для появления необходимости самоидентификации и что является ее результатом? В каких условиях речь заводит нас к проблематизации самоидентификации?Результатом является определение. Предел речи и события понимания. Оно позволяет провести между индивидом и иным знак тождества. Между тем, что не является результатом личных усилий. Иное не является результатом личных усилий, – цвет кожи, группа крови, принадлежность к этнической группе и т.д. Впрочем, личных усилий здесь как раз и нет, – если мы чувствуем различием между индивидом и личностью. Но почему это работает? Границы определяют содержание. И чем строже границы, тем сильнее идентификация, но при этом менее динамично развитие его содержания. Прорваться к иному содержанию становится невозможно без предварительного отказа от наличествующих границ. Возможность диктуется волей индивида. Волей к риск. Я напомню, что в фундаментальной диалектике раба и господина Гегеля, господин или собственно человек, тот, кто властен ставить самого себя на карту, готов рисковать жизнью или жизнь бытие которого есть бытие к смерти. Я часто говорю, что из указанной диалектики – пол шага к идеи сверхчеловека Ницше, но недавно понял – и один шаг к онтологии Хайдеггера. Смерть не нужно понимать в смысле физического прекращения существования. Речь идет и о духовном содержании индивида, личное усилие по отношению к которому определяет содержание личности. След присутствия человека в мире это его поступок. И поступание может быть и отдельная мысль, и сама жизнь человека. Риск или бытие к смерти означает ситуацию открытости, – миру, иному, событию, любови, смерти, самому себе. Это страшно и требует мужества. Мужества к бытию. Закрыться в границы собственных определений проще. Но страшнее – идентифицировать Другого, приписывая ему чуждое ему содержание и тем самым отказывать Другому в его воли, в его устремленности к раскрытию бесконечности мира. Чаще же это чуждое содержание черпается из самих себя, – отрицать человеческое в человеке может только то, что само лишено человеческого.