Наверно ни в одну эпоху желание не достигало такого предела, каким оно было в эпоху Просвещения, той красоты и внимания к нему. Для желания необходимо табу или риск, без которого оно превращает жизнь в банальный гедонизм, чем можно было бы охарактеризовать эпоху потребления, и соответствующее отношение к жизни. Неумение, неспособность желать, но довольствоваться потребностями – это вирус, парализующий жизнь. Можно достичь не малых высот, преуспеть в великих успехах, но если прежде не было желания и воли, то все это не стоит ровным счетом ничего. Оно пресное и серое, лишено граней. Отсутствие вкуса проявляется в мелочах, например – в выборе смысла жизни. Почему именно в эпоху Просвещения желание, его красота и доверие к нему достигло своей вершины? В данном случае все решает герой эпохи, – Наполеон Бонапарт. Меня спрашивали, о чем фильм Кубрика «Барри Линдон», – кроме внешней фабулы, – об этом, о желании. По мимо всех своих эстетических достоинств, фильм Кубрика – это олицетворение воли и желания. – Герой этой эпохи, ее символ, это, конечно, Наполеон. Конечно, главное наше желание – сексуальное, и здесь есть свой герой – Джакомо Казанова, Наполеон постельных битв, но, может быть, признавая первенство Бонапарта как героя эпохи, мы хотя бы отчасти поколеблем теорию Фрейда. В чем секрет его обаяния, покоряющего умы и сердца, самый разные умы и самые разные сердца? В умении изящно обращаться с жизнью, ставить ее на карту, рисковать, что позволило Гегелю назвать Наполеона «мировой душой». Это пьянит и находит признание в тех сердцах, которые и в себе находят признаки желания. Фигура Наполеона сейчас невозможна, но она невозможна никогда, – то есть ее нельзя вывести или предугадать, в отличии от ряда других правителей, чье появление на карту истории задним числом всегда кажется закономерным. Конечно, революция сыграла свою роль в его карьере, и не в этом его нереальность, логика которой ретроспективная. В этой реальной нереальности, конечно, сказывается полнота человеческой воли. Эпоха Просвещения и следующая за ним эпоха Романтизма это эпохи героев. Не тех, которых пытается клепать бездарная пропаганда и идеология тоталитарных режимов, выдавая за героев пушечное мясо, но геров, обретающих свой смысл через признание, через признание их желания в желании целых поколений. Подражание Наполеону есть подражание теням в их бесплодности, подражание желанию при отсутствии воли желать. Лучшим примером этому является фигура Раскольникова, – в нем нет желания, нет воли, но только претензия на желание другого. Функционально вопрос Раскольникова «тварь ли я или право имею?» ничем не отличается от одного из дешевых приемов манипуляторов, заключающийся в необходимости поставить человека перед вопросом: «ты мужик или не мужик?» Решение здесь одно – разоблачение манипулятора, в случае с Раскольниковым – обнаружение изначально неверно поставленного вопроса, точнее понимания: там, где вопрос обнаруживает себя в подобной форме, речь идет о притязании на желание, при котором механическая кажимость действия якобы должна свидетельствовать о содержании воли к желанию. Его болезнь есть следствие непринятие соответствия самого себя, – убив старуху он действительно убивает себя, точнее свои фантазии. Но, убив, он не признает за этим трупом власти быть собственно трупом. Идея сменяется только идеей. В этом смысле, Раскольников ментальный онанист, чьей предмет желания – его фантазия. Находясь в необходимости, проверить сможешь ли ты или нет, ты уже находишься в ситуации отсутствия власти на желание, – свершая его механически, преодолевая себя, человек пытается обмануть мир и самого себя, – событие, основанное на лжи, обречено быть горьким, – вопрос лишь о времени.