Berlin Biased. Страница 6

Когда мы приехали домой, договорившись выпить кофе где-то еще кроме дома, я спустилась вниз, чтобы послушать джазец под дисперсным дождем и понять, что в Берлин я возвращаться не хочу.

Хотя казалось бы — есть ремонт, приятные мне люди, город как город, работа. А я почувствовала полное разъединение, абонент не абонент, страница не найдена. Желание переехать накатывает волнами. Кому как не мне, человеку за пять лет переехавшему трижды, не знать, что переезд это вообще не про решение проблем, это про смену блюд, декораций и налогового номера.

Часто мне кажется, что Берлин красивый город, но кто видел мои лайки в Тиндере, знают, что вкус у меня специфический. В Амстердаме мне дали велосипед, в нем постоянно что-то громыхает. Первые десять минут боишься ты, потом тебя начинают бояться все остальные. Эта мысль отпускает - ты выпрямляешь спину без напоминания канала в Телеграме и потом уже не можешь и не хочешь останавливаться.

Голландия может быть и плоская страна, как по Бродскому, но многие мосты страдают биполярным расстройством: резкий подъем вверх, резкий съезд вниз. Наверх немного тяжело, вниз — страшно, и так я проделываю еще несколько десятков раз в день.

В Берлине сесть на велосипед это не экспедиция, но какое-то приключение. Для голландцев это нормальное состояние покоя: они пишут смски, говорят по телефону, жуют бутерброды во время езды и никогда не останавливаются на поворотах, даже не меняют выражения лица.

Единственная эмоция выражается в одном “треньк” велосипедного звонка, и это может быть от “подвинься” до “привет, дружище”. Эта невозмутимость совсем другого рода нежели в Берлине - очень индивидуалистская и совсем не про берлинский похуизм. Здесь я словила удивительный инсайт — я заебалась быть вежливой, потому что на самом деле всем действительно в с е р а в н о.

Это нормальное чувство — все время искать принадлежность: к культуре, к языку, к городу, к самому себе. И тут ты такой едешь по залитой солнцем набережной и понимаешь, что ты не принадлежишь местами даже самому себе. Смотришь в зеркало, а там кто-то незнакомый. Выходишь на своей станции метро, а такое ощущение, что тебя марсиане с тарелки спустили на парашюте. Смотришь вокруг тебя людям в глаза и не до конца считываешь, что происходит. Встречаешься с сомнительным персонажами (персонажи, извините), и по дороге домой спрашиваешь себя — зачем.

И думаешь — то ли я здесь впервые, то ли кто-то нажал кнопку reset, но уведомление не пришло.

Мне столько раз говорили, что Берлин это город свободы, что я почти в это поверила. Хотя, когда об этом говорит так много людей, поверить в это сложно, просто из принципа.

Мои знакомые рок-звезды, рекламные щиты и незнакомые люди в баре на разные лады говорили мне, что все возможно. Нужно только потерпеть и подождать. Вот сейчас откроем галерею. И сколотим группу. И мастерскую снимем. И вот тогда мы абсолютно точно заживем.

У немцев есть фантастическая любимая фраза: ‘Mach dein Ding’ - что значит примерно следующее -- найди себе занятие по душе и занимайся только им. Пусть кто-то другой кипятится в котле капитализма. Обычно эту фразу мне говорили люди, у которых таких дел было как навоза за сараем. Но они не очень охотно к нему прикасались.

Я же все ходила в поиске свободы. Начала писать тексты, съехала в отдельную квартиру. Забила пару гвоздей без формального письма в домоуправление. Чуть не украла во дворе чужого кота. Выкинула бесчисленное количество мешков с бумагами, безделушками, тряпками. Выкинула все, что пахло сиренью, так как моль выехала вслед за мешками. Зажила не то чтобы очень свободно, но поспокойнее. Места стало больше, поэтому все, что не находит поверхность, в какой-то момент оказывается на полу. Я занимаюсь своим делом - я органически ненавижу уборку и люблю структуру везде, кроме пространств. Говорят, если хочешь стать президентом, начни со своего шкафа. Я, пока что веду себя как Ельцин в девяностые - везде разруха, и я избавляюсь от того, что мне не принадлежит в не очень трезвом состоянии.

Недавно я задумалась - желание оклеить комнату обоями это культурная вещь или возрастная? В Берлине от всего лишнего принято избавляться, поэтому легко обставить квартиру тем, что соседи оставили в подъезде. Тут все про bold - не всегда прилично, не всегда вежливо, зато честно.

В Москве редко кто выходит из дома за хлебом в тренировочном костюме, только если ты не разочарованный жизнью мужик. Поход за хлебом это целая экспедиция к людям - как туда выйти без нарисованных бровей? Мне в Берлине в голову не придет красить брови - не потому что я не забочусь о психологическом здоровье окружающих, а потому что они у меня и так смотрят в разные стороны, und das ist auch gut so.

Моя первая стадия берлинской свободы пришла ко мне через внешний вид. Захотела и нарядилась во все самое лучшее, это не я overdressed, это вы underdressed. Если хочется себя окружить красотой - нужно надеть шелковую рубашку. Хочется закутаться в сермяжный кафтан - пожалуйста. Утонуть в растянутом свитере с блошиного рынка? Нет проблем.

Я просто наконец-то сделала так, как мне было удобно. Это тоже искусство.

Чем дольше я живу в Берлине, тем глубже меня засасывает пучина немецкой интеграции.

Это болото оказывается настолько вязким, что навык вливания в вагон на таганской-краснопресненской линии в час-пик безнадежно утерян. В свой прошлый приезд я смогла зайти в вагон только после третьего раза. Каждый широкоплечий мужик в черном выглядит как контролер.

Не прислоняться. Не смеяться. Не смотреть друг другу в глаза.

На выходе из вагона из меня посыпались простите-извините, хотя я стараюсь всегда стоять на выходе. Уважаемые пассажиры легендарного берлинского автобуса М41 восстают на выход как зомби в апокалипсисе из самых неожиданных мест салона.

Шесть лет в Берлине научили меня терпению, но отучили меня постоять за себя. Я смиренно жду в очереди и до сих пор побаиваюсь заговаривать с продавщицей, даже если они меня облаяла. Не буду же я говорить ей “вообще-то это ваша работа”, как будто она сама не знает. Берлинский сервис - так себе сервис, но те, кто умеют договариваться вне сослагательных наклонений, получают то, что хотят, а я думаю - ну ладно, еще заработаю.

Достаточно, чтобы открыть свою обувную и велосипедные мастерские и не иметь с ними больше никогда дел.

Я звоню им чаще чем маме и спрашиваю - ну вот может быть сегодня? Ну пожалуйста. Мне так нужны эти летние босоножки. Они ставят меня on hold, а мое богатое воображение включает вместо дефолтной мелодии “Кино - Кончится Лето”.

Я-я-я жду ответа. Больше надежд нету.

“Через две недели приходите. С наличными”.

А там и осень начнется.

***

В третий раз за две недели поехала чинить велик к одному и тому же мастеру. Пока ехала - вся кипела от негодования, только как чайник не свистела. Придумывала сложносочиненные предложения на немецком, чтобы выразить свой праведный гнев.

Сейчас я все скажу. И за босоножки, и за лопнувшие спицы. За весь берлинский сервис.

И вот он выходит. А во мне просыпается хорошая девочка™, и все мои сложносочиненные предложения утекают в асфальт поток вежливости. Мой праведный гнев обволакивают сослагательные наклонения. Пытаюсь сказать ему, что я могла бы в прошлый раз доплатить ему за новое колесо, чем мотаться к нему через весь город.

“Ладно, я понял” - говорит велосипедных дел мастер.

Выходит через десять минут. “Ну, я починил” - говорит он. “Ну, я подкачал колесо. Удачи. И если что…”

“Мы снова обязательно встретимся”- говорю я.
“Да?” - удивленно спрашивает мастер.
“Да. Обязательно встретимся” - еще увереннее отвечаю я.

И сослагательное наклонение булькает у меня внутри.

Недавно меня спросили, почему у меня все тексты такие грустные.

Это вы еще не видели мой жж за 2011-2014 годы. И это хорошо, что вы его не видели - я недавно что-то искала, и когда открыла, мне даже не было стыдно. Но я бы с удовольствием встретила себя в каждый из этих годов, обняла бы себя и сказала - “Это все, конечно, хорошо, но это только цветочки. Скучно не будет, будет весело и страшно. И страшно весело.”

За неимением смены декораций, мозг их сам придумывает. Вчера я за три минуты вышла из дома, потому что мастер по велосипедам пообещал меня подождать на другом конце города. А на улице идеально холодное лето - и чувство, что лето закончилось. Я люблю холодное лето - оно отрезвляет, ночами кататься на велосипеде самое оно, больше чем есть сил не проедешь, много не выпьешь, это лето-хорошего-по-немножку. Это самое лучшее, что оно может предложить - свитер, велосипед и ветер в голове и мимо нее.

Можно залезть в душ в чужой квартире, а там пахнет как на море. И такое ощущение, что ты приятно уставший вернулся с моря и смываешь с себя песок, загар, тину и соль. Неизвестно будем ли мы плавать в море в этом году, но мозг подсовывает его прямо сейчас, а потом и его подсмотреть можно.

Я редко пишу очень личные тексты, но у меня ощущение, что тектонические плиты подо мной начали двигаться. Недавно я думала, какой год в свободном плавании у меня любимый, не тот, который хотелось бы повторить или что-то исправить, а тот, о котором если приходят какие-то флешбеки, то приходят сразу тизером. При учете того, что я пару лет не помню вообще, только если пазл по фотографиям могу собрать, то тут на целый сериал наберется.

Хорошее было лето, когда у меня ничего не было, а когда у тебя ничего нет, то ты больше всего чувствуешь себя живым, потому что не на что отвлечься. Тогда хотелось купить авокадо, а сейчас я думаю о том, на что купить дачу в Бранденбурге. Тогда мое чадо кутежа занималось чем попадется и параллельно пыталось придумать кем оно станет когда вырастет, а теперь, когда все есть, постоянно тыкает меня кочергой и спрашивает “ты уверена, что мы на это с тобой договаривались?”

Это интересный опыт - относиться к происходящему без надрыва, а как к “рабочей истории”, кочергу вытаскивать молча. Близко к сердцу не принимать, а если принимать, то можно сложить в один из ящиков, после ремонта места на всё найдется.

Лето будет приятно морозить и греть, требовать останавливаться на светофоре, заниматься бытом и ходить в бассейн, смотреть на меня из зеркала, рассказывать истории, угощать мороженым и катать на катамаране. Лето проходит, и это пройдет.

В закат мы уехали обратно, домой отправились на двадцать четвертом трамвае, еще совсем новом направлении, там нет контролеров внутри, а в самом хвосте можно развалиться на желобке и смотреть на водителям трамвая, подгоняющего твой, балансирующих велосипедистов, русский магазин в постройке семнадцатого века, вековые окна, металлическую гладь воды на принценграхте, шатающихся туристов, никуда не спешащих местных, амстердамцев и прочих.

А возвращаться было еще грустнее - я решила не отправлять открытки, потому что рассказать оказалось нечего. Все происходящее выглядит не очень просто - не буду особенно углубляться в подробности, но там ничего нового. Момент близости - когда слезы брызжут из глаз, хотя обычно вообще никогда, когда говоришь скоро увидимся, когда понимаешь что это надолго, и хочется верить что навсегда и ты хочешь сделать близкого тебе человека счастливым, но не знаешь как, но знаешь, что уже скучаешь, еще не успев положить чемодан в таз таможенного контроля.

В этот момент почему-то особенно остро чувствуется, что ты один, но не в жалобном смысле, а в том, что стоит принять это факт. Это к тому, что нужно учиться выдержке, но всегда иметь запасные 150 евро чтобы купить билет туда, где тебя ждут - неважно каким, счастливым, не очень, веселым, депрессивным, бесполезным, бесчувственным или наоборот очень чувствительным, потерянным или когда взлетаешь — наконец-то найденным.

Нашла текст из января 2018 года - это вообще было письмо, но я его перечитала и подумала, что почему бы и да.

***

В этот раз и Амстердам был какой-то другой.

Мы вышли на неожиданной станции, не самой главной, а Южная, так по голландски и называется. А там все похоже на условную вторую волну амстердамской школы, вроде бы все еще симпатично, районы, кварталы перемешаны с огородами (это уже в черте одного из самых дорогих европейских городов, я отмечу). Среди них попадаются конечно настоящие самородки, как например здание с полукруглым эркером, и ровно тремя окнами, эклектично развешанных по фасаду. В общем что-то такое, что не сразу можно представить между многоэтажным прямоугольником отеля Аполло и голландскими пятиэтажками. Потом мы просто пошли пешком, приехал Л., я рассказывала ему что приходило в голову, но ему мои отдельно восторженные возгласы были не очень интересно, он на все задирал голову и спрашивал где мы можем попить вина. Приземлились мы несколько раз - в каком-то модном заведении под красными горячими лампами, в старом угловом амстердамском кабаке, со седыми барменами, тремя видами пива, молодящимися женщинами за пятьдесят: они раскачивают на стуле, что-то клокочут и выискивают жертву. Вокруг них клубятся случайно попавшие в этот водоворот туристов, они пытаются услышать друг друга и почувствовать прикол этого места, но это им удается не сразу. Снаружи сидит несколько широкоплечих молодцев, они все явно выше 190, у них серые и голубые глаза и селедочные кости в горле.

На следующий день селедочными костями в горле могла похвастаться и я; сразу потащила Галю в рыбную лавку, где я утолила свою жажду по hollandse nieuwe matjes, дома принялись шинковать оливье - к слову получилось божественно. Вечер запомнился следующим - я никогда не видела такого синего неба. Оно было густо-синее, насыщенное, представь себе самый синий свет из всех синих, который может тебе позволить твоя фантазия. Представь себе, что ты нарисовал кучу амстердамских домиков, а потом пролил сверху краску с металлическим оттенком. Кажется, что такого синего не бывает в природе, но blauw, как выяснилось в Голландии, это свой, особенный прикол.

Настроение вечера воскресенье началось прям с утра, хотя мы поехали на западные доки, через пролив. Катеры туда ходят нечасто, там адский холод - and i mean it - там кучкуются ангары с разбитыми стеклами, хипстерские кафе, офис Viacom (это холдинг которому принадлежат MTV, Nicolodeon, Viva и прочие), развалился блошиный рынок. Последний раз мы там были с Галей тоже, это был фестиваль электронной музыки, в которую мы никак не могли врубиться. На самом краю этого фестиваля сидели четыре чувака, один бритый , другой крашеный блондин, я думаю, господи неужели это Трейнспоттинг наяву?

На входе в этот фестиваль стояла коробка, на которой было написано - это ваш последний шанс сдать свои наркотики. В этот раз мы попытались пробраться в ангар - там все было залито солнцем, окна выходят прямо на запад, но мест совсем не было. Л. предпринял несколько безуспешных попыток завоевать столик, но там можно было просто стоять и любоваться людьми. Наверху висел дискошар, а внизу сидели голландские бабушки и дедушки, их дети, влюбленные и не очень пары, девочки изучающие содержимое тиндера и меню, девочки аккуратно ковыряющие вилками свой бранч, какие-то молодые парни, уже спокойно пьющие пиво, маленькие дети снующие между «взрослыми» и совсем младенцы. И у всех умиротворенные, воскресные лица, не то что у нас, бакланов, отчаянно ищущих столик.

Карантин, похоже, улетучился даже из тех мест, откуда не успел улетучиться вирус, а за Берлином мне не успеть даже в его сонном постпандемийном виде. Почему-то в нервное, тяжёлое для тысяч людей время мне выпало существовать в наркотически-счастливой трясучке, неважно, учусь ли я интубировать, падаю в кровать, мокну под дождем на велосипеде или просто пью пиво на балконе. Хочется, чтобы это чувство прекратилось прямо сейчас и не прекращалось никогда.
Ничего не записывая, за прошедшие пару недель научилась сама делать сносные наркозы, разок напугаться конкретно, что ухандокала пациента (спойлер: не ухандокала) до сердца в пятках и боли в голове, напоить двух анестезиологов джином и уложить спать на кухонном полу («усыпить анестезиолога» - оксюморон или анекдот?), ещё много всего успела, например, накатать шесть раз сопливейший длиннейший текст про берлинское лето и то, как все ещё штырит и распирает меня от этой то ли настоящей больничной жизни, то ли ее имитации, вдруг заполнившей собой все самые дальние мои уголки.
Так ужаснулась от этого, что вот уже шестой час сижу в поезде, улепётывающем из Берлина. Впервые за несколько лет провела где-то столько невыездного времени, никуда не сбегая и не прыгая. Благо сейчас любое путешествие ощущается неприлично экзотически, можно, не моргнув глазом, перепаковать рюкзак в электричку такое количество раз, как будто ему предстоят по меньшей мере полторы кругосветки.
Негоже проливаться на всех подряд эйфоричными-личными соплями, а что касается берлинских новостей, то судя по другим каналам, всем и так уже известно, что лето устаканилось, на улице сносит башню и пахнет липами, в парке Монбижу голодный лис сожрал чихуахуа, а берлинский бомонд за неимением клубов тусуется на демонстрациях.

Потрясающий проект к 100 летию Большого Берлина https://1000x.berlin. 1000 фотографий разных районов и городов, которые вошли в Берлин в 1920м.
Сегодня как раз был велотур, посвящённый отчасти этому событию. Очень круто проехались через Шёнеберг, Темпельхов, Нойкельн

как классно🖤

Пару лет назад я написала текст о том, что к каждому лету прилагается список планов и ожиданий.

Год назад я мечтала сделать ремонт, но почему-то откладывала этот момент - кому нужен ремонт, когда можно куда-нибудь поехать?

Девизом моего года стало надо бояться, не того что делаешь, а делать то, что боишься.

Каждый берлинец в своей жизни должен сделать три вещи - вырастить толератность к безумным на линии метро U8, не посадить себе здоровье развлекательными препаратами и построить отношения с кем-нибудь адекватным.

Я же выращиваю вторую кожу к берлинской необязательности, сажаю мяту и не строю никаких планов на лето.

Но в коридоре стоит 25 литров краски, гезамткунстверк из дверей был разобран и вынесен. Так как я сильно независимая, но не очень сильная, я два часа выковыривала отверткой торчащие железки из основания. Из Алисы в стране Неврозов, я переехала в страну Саморезов и обратно.

Это очень странное чувство: снимать все со стен и паковать в коробки, хотя на самом деле ты никуда не собираешься.

И странное чувство, что ты взрослый приходит, когда трясешься в тачке с этими 25 литрами краски, потому что ты ответственен за них, за бардак в квартире и не только, и за все то, что с тобой происходит.

В детстве мне казалось, что быть взрослым, это индульгенция на то, чтобы читать до полуночи, потому что тогда взрослые выключают свет.

Теперь свет выключаю я.

Люблю в любой больнице, что она похожа на сериал. Люблю замечать и разбирать все эти мелкие странные детали, фриканутых персонажей, непонятные правила и устои, то, как все вывернуто в этом замкнутом пузыре, непохожем на жизнь снаружи, что каждый день удивляешься и вязнешь в нем, уже даже не очень замечая, хороший он, плохой или просто средненький. Как когда снова не сдержался, нажал на кнопку, разрешил себе ещё одну серию. И ещё, и ещё, и ещё.

На всю неделю очутилась в паре с небесно-прекрасным латиноамериканским доктором М. , он ловко жонглирует своей работой в реанимацией, лабораторией с крысами и красотками-дочками, учит всему (даже вроде бы сложному) быстро и весело, тоже слишком громко хохочет и напролом лепит какие-нибудь неловкости, за что хочется его каждый раз обнять покрепче.

После выписки поляка ждать пришлось недолго, и русский пациент с распухшим плечом, отказавшей печенью, синяком под глазом, хищным оскалом и подозрением на ковид прочно закрепил за мной звание королевы бомжей из восточной Европы.
Так, спустя пару месяцев я прошла, наконец, боевое крещение: запуталась и чуть не задохнулась в именной маске N95 и первый раз вспотела в почетном защитном скафандре.
К концу вторника после долгой и муторной эпопеи с больным, от которого отказалось примерно каждое отделение гигантской университетской больницы с мировым именем, мы с доктором М. сидели в ординаторской, любовались ливнем, извергающимся на Берлин, и вяло тыкали вилками в очередные пластиковые контейнеры с подаренной едой.
«Ты здесь все эти годы работаешь?»
«Типа того»
«Ну и как? Ты в принципе доволен?»
«Знаешь»,-говорит М. «Ты лучше с меня пример не бери. Пока я не выгляжу вот так, - машет рукой в сторону комнаты одного из пациентов. - Пока у меня не торчит трубка из горла, на меня не навесили эти долбаные провода, а сердце само по себе ещё кое-как гоняет кровь по моему телу, я "в принципе доволен".»
И метким движением руки отправляет коробку с мерзотной лапшой прямо в мусорку на другом конце комнаты. На коробке толстым чёрным маркёром любовно выведено: «СПАСИБО НАШИМ ГЕРОЯМ!»

Лиза работает в берлинском Шарите и у них там свой Scrubs

Во времена, когда социально приемлемое расстояние было ближе тургеневского, я ходила на свидания в Тиндере (и не только). Все почему-то этого очень стесняются, поэтому тут как в тюрьме, сидят, потому что так вышло.

Я собрала четыре тиндер-дейта: британский диджей, немецкий бойфренд-материал, художник с ограниченной ответственностью и русский эмигрант с немецкой прошивкой.

Будем как в хэппи-миле, собирать их всех. Бонус трек для тех, кто дочитал до конца: берлинский комик поясняет за дейтинг за полторы минуты. Очень смешных и очень грустных.

https://telegra.ph/berlinskie-tinder-dejty-05-04

В этом году праздник и непослушание были помножены на ноль, и все что доступно – это звук пылесоса из квартиры сверху и плейлист “essential 80s” – он отлично подходит для уборки. Вместо запланированной по расписанию революции я пошла в гости за мелкобуржуазными удовольствиями: легла в ванную, включила плейлист easy classics, выпила креманку брюта, а потом впервые в этом году попала под первый дождь на велосипеде и почувствовала полную декомпрессию.

Раньше, чтобы почувствовать себя счастливым на Первомай, нужно было тонуть в океане плоти и звука, а теперь достаточно просто окунуться с головой в горячую ванну.

Если бы нужно было написать сочинение “как я провел этим карантином”, я бы сказала, что это лучший краш-интенсив по тому, как быстро и скорее всего не очень комфортно научиться жить с самим с собой. Больше никуда не надо, а максимальная дистанция от себя – уйти на пробежку. Это знание теперь сопровождает меня везде: в очереди в супермаркет, в вагоне метро и даже на вечеринке, где я стою в толпе людей и достаю звукоизолирующие наушники.

Еще со времен студенчества Первомай был долгожданным праздником. Как будто Новый год, но в середине года.

Берлин же для веселья поводов не ищет. Весна здесь официально начинается с 21 марта. Берлин становится ближе к Москве на час. Берлин второй месяц не знает что надеть, чтобы не почувствовать себя идиотом. Мне столько раз приходилось возвращаться домой, чтобы взять какую-нибудь поддевку.

Первомай всегда праздник непослушания, а в Берлине он помножен сам на себя.

Раньше как было: учеба подходила к концу, все надевали костюмы с нашивкой института, факультета и прочих атрибутов счастливого студенчества. Все пили сидр в сквере у самой большой церкви уже с утра. Для пьяных студентов (по обмену) самый популярный вопрос это “как пройти в библиотеку”, потому что это единственное поблизости заведение с открытой уборной.

В Берлине Первомай – это улицы в океане плоти. Все медленно двигаются, шумно, тесно, липко, запахи еды сбивают с толку, и нужно приложить усилие, чтобы дожить до шести вечера в трезвом уме. Днем все ходят в майках, в пять вечера город пустеет – все вернулись домой, чтобы надеть пальто. В разные годы мне, как представителю медиапролетариата, удалось посетить спонтанные рейвы в самых неожиданных местах, провести весь день на работе, разглядывая, как швабские офицеры играют в догонялки с неформалами в герлитцер парке, а потом, ближе к вечеру, похрустеть стеклом под ногами, поставить песню в баре, пораскачиваться в гамаке в метре от водопада в Викториапарке и лишиться последнего билетика на метро, потому что кто-то забил его в джойнт.

В Берлин все едут за тремя вещами: техно (почил, скорее всего до конца лета), стартапами (еще дышат) и свиданками (но только на тургеневском расстоянии).

Мы живем в немного разных измерениях, но в чем-то похожи - Аня переехала в Берлин несколько лет назад из Москвы, как и я, пожила в крохотном студенческом городе и рассказывает о том, как она решилась на переезд, что она думает про работу в берлинском cтартапе и как сейчас проходит через самоизоляцию.

Но если я дежурная по Нойкельну, то Аня много пишет не только про Берлин, но и про отношение к себе и с другими, например, почему не страшно быть “сильной девушкой”, о смелости быть собой, про страх близости и отношений, как принять себя без “но” и “если” и о том как русской девице не сойти с ума в берлинском тиндере.

А в Берлине мы замечаем самое классное одинаково - с любовью.

Как-то раз меня спросили про места силы в Берлине, и я долго не знала, что ответить. А потом поняла, что лучшее место, которое меня регулярно меня приводило в чувство, успокаивало, – это летное поле в Нойкельне, ныне закрытый аэропорт в черте города.

Я попробовала даже на нем бегать, но все время такое ощущение, что бежишь на месте, и даже здание аэропорта отказывается к тебе приближаться.

Мы пришли туда как-то сразу после переезда, валялись на огромных валиках сена, и в двадцать лет мне не то что мир, один день казался бесконечным.

В двадцать два мир казался осязаемым, но неуловимым.

В двадцать пять мир настолько охренел, что перевернулся.

В субботу вечером, лежа на траве, можно отгадывать откуда и куда летит самолет, из Тегеля или Шенефельда. Но это неважно. Темпельхоф все равно остается лучшим аэропортом в Берлине.

На нем я несколько раз влюблялась, запускала воздушного змея, меня в язык укусила оса, я видела лучшие закаты в своей жизни, в какие никогда не поверишь, что они бывают по-настоящему, сопровождала друзей в палитру кислотного трипа: мы видели красивейших собак, людей, детей, пили вино из пакета, слушали джазец в окружении сверчков, говорили о важном, сидя в муниципальном огороде; праздновали дни рождения и отвальные, попадали под истерический ливень и жарили сыр под аккомпанемент штормового ветра.

Вчера, прокатившись туда-обратно, я захотела лечь прям в траву около взлетной полосы, земля холодная, трава неухоженная, непричесанная, как наши карантинные волосы, задрала голову наверх, – я не знаю, что господь делает с этим местом, но здесь он творит какие-то чудеса. За два года художественной школы мне запало словосочетание “берлинская лазурь”, и теперь я знаю, как она выглядит.

В “городе”, до которого 200 метров, не кипит, но булькает жизнь под крышкой самоизоляции, мимо люди бегут марафоны, разбивают коленки на скейтбордах и роликах, обнимаются и в целом хорошо проводят время.

И все обнимаются, как будто и правда в аэропорту: встречаются, расходятся, уезжают в закат и возвращаются из него с таким чувством, как будто впервые сели на двухколесный велосипед. И я помню этот триумф шестилетней меня, когда у меня получилось на нем проехать, меня никто не видел, а я знала, что это мое личное счастье, о котором даже если рассказать - не поверят.

И вот я лежу в траве, смотрю наверх – летит какой-то один единственный самолет, как будто его никто не видит кроме меня.

А кому расскажешь, что счастлива, потому что увидела самолет? Только себе шестилетней.

Вчера был ровно месяц как я сижу дома. Выхожу в будни вечером покататься по пустому городу, теперь целиком принадлежащему велосипедистам. У нас даже подумывают немного ослабить карантинные меры, но пока что по выходные парки усеяны публикой в шахматном порядке, на улицы Нойкельна выползают знакомые, и в обычную пору из дома не вылезающие, и вообще теперь в каждом третьем видится знакомое лицо.

Мне хочется верить, что карантинные времена изменят Берлин к лучшему. Малому бизнесу - считай вся индустрия маленьких лавочек, хипстерских кофеен и локальных едален не дали умереть с голоду. На художников обрушились деньги и они теперь боятся, не знают, что с ними делать, может отнимут потом, ведут летописи происходящего. Я дочитала Обломова, впереди меня ждет вся школьная литература.

Если в будние сумерки выехать из дома вдоль канала, там вежливо-отстраненной россыпью сидят местные, и с удовольствием разглядывают других, не как раньше, всем было все равно, а как-то немного по-московски. Как там соседи, не съехали с катушек еще?

Хочется верить в то, что карантин сделает людей обязательнее - сейчас с кем-то прогуляться выйти с бумажным сантиметром, это уже социальный подвиг. Мне, как человеку, способному разговорить пень, сначала было не очень легко, но я тренирую свою интровертную мышцу.

На прошлой неделе мне пришлось переписываться с кучей разных организаций, которые сейчас не работают, и, тут я, конечно, диву даюсь неторопливости происходящего. Cначала я подумала, как Берлин вообще умудрился объединиться и выстроиться, в городе, где коммуникация ведется на феноменальном уровне похуизма, всем должно было тупо лень договориться. А потом мне подсказали, что стена пала, потому что кому-то было лень целиком прочитать текст до пресс-конференции. Ich bin auch ein Mensch, ну.

Я поддаюсь искушению сойти с ума, но я выхожу вечером гулять из дома и ищу у себя кнопку “выключить занудного взрослого” и дать себе стать человеком, с радостями, заебами завтрашнего дня, и прочими атрибутами самостоятельной жизни.

Перестаю пинать себя посредственный порядок, торгуюсь с собой за право утром потренироваться или сразу пойти пить кофе, раскатываю по Берлину на велосипеде, как не делала полтора года, разговариваю с людьми, с которыми не общалась с десяток лет, танцую в супермаркете в отделе пакетов с соком, пока я одна в ряду, надеваю туфли на каблуке, чтобы вынести мусор, пользуюсь дома любимым парфюмом, в общем, пользуюсь всеми доступными способами придержать съезжающую кукуху. Ну ничего, держится, плакат в коридоре же как-то висит на крошечном куске скотча уже пару лет, и ничего, не падает.

Меня недавно спросили, что хочется больше всего после окончания карантина: приземлиться в Шереметьево, в Амстердаме, обняться со всеми, кто будет находиться в зоне поражения моего проявления чувств, сходить к азиатам на Munzsträße (надеюсь, они выживут), сходить на свидание, поехать в лес, к морю, узнать себя в зеркале и сказать себе “ну, ничего ты так, справилась”.