ReadMe.txt. Страница 18

На этом рисунке Маревны 1916 года в Париже слева направо сидят Диего Ривера, Амедео Модильяни и Илья Эренбург, тот самый, который потом «Убей немца». Подпись: когда закончится война?

Прочие стихи из этой серии посвящений попроще. Зато в них в русскую поэзию вводится рифма: фуэте/хуете

Люблю подписчиков своего канала, они всегда на шаг впереди. Вот, скажем, мне написал Дмитрий. Говорит, что Бродский написал Барышникову ещё четыре стихотворения, все на подаренных книгах. Три в дни рождения Барышникова (27 января).

Самое известное, пожалуй, это:

Пусть я — Аид, пускай ты — гой,
Пусть профиль у тебя другой,
Пускай рукой я не умею,
Чего ты делаешь ногой.
Но в день 27 января
Хочу быть так же пьян,
Как в день 24 мая,
Когда ты тоже был très bien.

24 мая это соответственно день рождения Бродского. И, кстати, для любителей бытовой мистики, про хочу быть пьян в день 27 января: Бродский умер 28 января

Поэзия — не самое сильное мое место.
И когда я три года назад был в Риге
на балете Барышникова про Бродского,
я и не знал, что у Бродского есть два
стихотворения для Барышникова.
Семьдесят шестого и девяносто третьего
годов. Я даже и забыл, хотя смотрел два раза,
что герой Барышникова в Sex and the City
читает Кэрри Брэдшоу Бродского.
Такое алаверды, пусть Бродский умер.
Итак, стихи.
То, что из девяностых, как и про Украину
тех же лет (где мы под образами жили
почти сто лет в Рязани) если не грустное,
то точно про усталость. Там про Барышникова и балет
почти нет ничего. Лишь только горечь, и до смерти
три года, впереди там не гора, а яма, а кто хочет
сует в ребро нам бивень и поливает
все чаще нас не ливень. В общем,
как говорят теперь подростки, такое.
Рассмотрим лучше первое, где
балет есть замок красоты, и душа
рифмуется (впервые, кажется) со словом США.
Там есть два четверостишия, которые
на двадцать лет опередили хруст
французской булки, «Белого орла»,
и вальсы Шуберта, и ностальгию твердых знаков
девяностых, когда сам Бродский уже станет
писать про вышеупомянутые бивень и ливнем.
я приведу их целиком:
«Классический балет! Искусство лучших дней!
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
и ежели был враг, то он был — маршал Ней.
В зрачках городовых желтели купола.
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
И если что-нибудь взлетало в воздух,
то был не мост, а Павлова была».
Забавный, смазанный, хоть и неточный образ
с размахом до ста лет: от маршала Наполеона
до зауми про бобэоби из экзерсисов Хлебникова
Восьмого года: бобэоби, пелись губы.
(Забавно, кстати, про товарища майора
и преемственность начальства в России:
в тринадцатом году не разрешили на лекции
Чуковского читать вот это «бобэоби пелись».
Полиции — внимание! — почудился тут Бейлис.
Любовь к евреям в виде анаграммы).
Издалека, конечно, кажется, что до первой
мировой жилось прекрасно в сумерках
серебренного века, и галстук не давил
столыпинский, и Павлова взлетала,
но не мосты. Тут, кстати, есть ошибка.
Мосты взлетали и при царе. Сам Николай Второй
на красной бархатной подушке жал кнопку
Для Троицкого разводного, да и Дворцовый
Перестроили в конце шестнадцатого,
Но это частности, а гугл по запросу Павлова
мне выдает сперва пирожное.

Отец Шекспира был перчаточником 🧤:

1. Совсем не милость это. Как будто вас прошу надеть перчатки, или поесть, или тепло одеться («Отелло»)
2. Прочь, слабый мой костыль! Перчатки с чешуей стальной мне руки должны закрыть («Король Генрих IV»)
3. Хотелось бы им, чтобы и мои руки, как перчатки и платки, были как дома в чужих карманах («Генрих V»)
4. Скажи, солдат, почему у тебя на шапке перчатка («Генрих V»)
5. Знакома ли мне перчатка? Всякий знает, что перчатка есть перчатка («Генрих V»)
6. Носил перчатки на шляпе. Угождал своей даме сердца. Повесничал с ней. («Король Лир»)
7. Вот перчатки, которые мне прислал граф: как они чудно пахнут! («Много шума из ничего»)
8. Вот креп чернее черной сажи, перчатки тоньше роз дамасских («Зимняя сказка»)
9. Ты обещал мне ожерелье и душистые перчатки («Зимняя сказка»)
10. В моем коробе не осталось ни фальшивых бриллиантов, ни ленточки, ни зеркальца, ни брошки, ни песенника, ни тесемки, ни перчаток, ни шнурка, ни браслетки, ни колечка («Зимняя сказка»)
пусто!
11. Никакой торговец так не угодит покупателю перчатками («Зимняя сказка»)
12. Но я попал к ней в рабство, и моей данью будут ленты и перчатки («Зимняя сказка»)
13. У этой Фебы руки, словно глина, темны и жестки. Я сперва их принял за старые перчатки («Как вам это нравится»)
14. Но надень перчатки: они, по крайней мере, здесь найдутся возьми мои. («Два знатных родича»)
15. Дайте ваши перчатки мне; я буду их носить («Венецианский купец»)
16. Клянусь этими перчатками, он! («Виндзорские насмешницы»)
17. Когда проходит он, летят перчатки («Трагедия о Кориолане»)

Читаю переизданный в этом году у «Альпины» перевод книги сэра Мелвина Брэгга «Приключения английского языка», выполненный Натальей Мацкевич. Книгу немного простоватую в изложении, но любопытную (например, мне показалось интересным, что слово Пасха, Easter, происходит от весенней богини Эостер).

Но, увы, не без обычных для современных переводных книг проблем. Читаю: «...слово checkmate пришло через французское eschec mat из арабского Shah mat, что значит король мертв».

1. Это из персидского, не из арабского. Шах мат.

2. Если так в оригинале, то надо дать комментарий переводчика или редактора, что это ошибка автора, не ваша.

3. Если eschec с маленькой буквы, почему Shah с большой? Просто редакторская халтура.

4. Если в оригинале не латинская графика, а в персидском и арабском другие буквы, то в русской типографике принято давать транслитерацию кириллицей. Вот так: «шах мат». А то даже греческий стали латиницей давать в последние годы в переводах. Совсем уже.

Написал сегодня, как русские писатели обходили блокировки задолго до телеграма. Местами забавно https://rtvi.com/stories/perekhitrit-tsenzuru-anekdoty-iz-istorii-russkoy-kultury-za-poslednie-250-let/

Однажды барона Дельвига, друга Пушкина и первого издателя  «Литературной газеты» вызвал к себе начальник III отделения граф Бенкендорф. Не стесняясь в выражениях, он принялся выговаривать Дельвигу за помещение в газете одной либеральной статьи. Дельвиг, со свойственной ему невозмутимостью, спокойно ответил, что статья эта цензурой пропущена, и посему на основании закона отвечать должен цензор, а не издатель. На это замечание Бенкендорф пришел в ярость: «Законы у нас пишутся для подчиненных, а не для начальства, и вы не имеете права в объяснениях со мною ими оправдываться и на них ссылаться».

Мне тут написали несколько подписчиков. Спрашивают, что теперь будет с каналом. С ним все будет хорошо. Я планирую продолжать пользоваться телеграмом. И вам тоже советую. В худшем случае перейдем с вами на бумагу (будем писать и читать журналы и книги), бумагу сложнее заблокировать!

Вот бывает же такая ирония в себе.

Лауреат Нобелевской премии по физике Стивен Вайнберг много лет читает лекции по истории науки и решил в 2015 году издать свои материалы отдельной книгой. В русском переводе: «Объясняя мир. Истоки современной науки». Весь труд по сути — ода современным методам науки. Науки, которая сомневается, перепроверяет, знает про погрешности и не позволяет себе эмоций.

Вайнберг открыто потешается над античными и средневековыми учеными, ну потому что они могли сказать, например, что весь мир состоит из огня — и никак это не проверить. Или они видели, что планеты вращаются не по кругу, но отказывались это понимать, так как круг это идеальная фигура.

Так вот, к иронии. Именно методологически книга совершенно провальная. Методология не то что плохая, ее просто нет. Вайнберг выбрал произвольно несколько узких периодов в истории науки: Греция и Рим, арабы, Средние века в Западной Европе, немного Коперника, Галлилея, Ньютона и чуть-чуть про себя в конце. В Китае и Индии, выходит, не было науки вообще. И в Византии не изобрели световой телеграф и не открыли университет на 400 лет раньше, чем в Италии, ничего это не было. Про остальные части света я уже и не говорю.

Особенно хорошо видно, когда Вайнберг в средневековье очень детально останавливается на английской истории науки. За триста лет до Ньютона Лондон был, конечно, ведущим научным центром (на самом деле нет). Более того, в каждом периоде Вайнберг точно так же рандомно выбирает персонажей и произвольно хвалит их или ругает. Ну, вот кто-то нравится ему, а кто-то раздражает. Никакой другой логики нет.

В общем, это очень печально. Вайнберг гордится тем путем, который проделали физики, химики и биологи, разрабатывая свои методологии научной работы за последние 500 лет, и просто демонстрирует, что в истории ничего подобного нет. Блуждающий во тьме веков фонарь волюнтаризма, который еще и выхватывает людей и события через кривые зеркала личных пристрастий.

О том, как написать историю человечества относительно объективно, я думаю какое-то время. На мой взгляд, тут должна помочь современная философия. Нужно что-то вроде компаративного изучения нарративов. Берем историка науки из англосаксонского мира, а поверх него кладем русского историка, а потом китайца, араба, индуса, перса и т.д. Каждый конечно будет тянуть одеяло на себя, но только, сложив их вместе, можно получить единую историю.

Чтобы попробовать такой компаративный подход, возьмите учебник по истории другой страны — шведский учебник для шведов, например — и взглянуть на известные вам события из нашего нарратива. Например, на Смутное время или на войну с Петром Первым. Очень расширяет сознание, рекомендую. Ну или даже еще проще и быстрее: откройте википедию на шведском и через гугл-транслейт почитайте статьи об этом.

К новости про возможную блокировку телеграма. Первым в мировой литературе «инстант мессаджинг» описал Михаил Булгаков в 1925 году в фельетоне «Неунывающие бодистки». Бодистками называли телеграфисток через аппарат Бодо (примитивный телетайп).

Вот сам фрагмент: «Есть такой аппарат… Чрезвычайно удобная штука для телеграфирования. Вы, к примеру, сидите в Киеве, а ваша подруга у аппарата в Москве. И обеим на дежурстве до того скучно, что глаза пупом лезут. И аппарату тоже ни черта делать. И вот вы пальчиками начинаете колдовать по клавишам, и получается очень интересный разговор».

Владимир Набоков ловит бабочек. Гштад, Швейцария, 1971 год

Кажется, первое в русской литературе описание поцелуя женщины с женщиной в юмореске молодого Чехова «Кавардак в Риме». Журнал «Будильник», 1884 год. Сейчас это назвали бы постмодернистской пьесой, Эжен Ионеску отдыхает. Вот сам фрагмент:

ДЕЙСТВИЯ II и III
Графиня (изменяет мужу). Артур душка…
Сиротка. Поступлю к Артуру в ученики. (Поступает и киснет. Ей подносят венок honoris causa)
Артур. Я влюблен в графиню, но мне нужна не такая любовь… Я хочу любить тихо, платонически…
Графиня (изменяет мужу). Какой хороший мальчишка (заглядывается на Сиротку). Дай-ка я с ним поцелуюсь! (Изменяет мужу и Артуру.)
Артур. Я возмущен!
Сиротка (переодевается в женское платье). Я женщина! (Выходит за внезапно полюбившего ее Артура.)
Публика. Это и всё? Гм…

Прочитал недавно любопытную монографию по палеолингвистике. Узнал, например, что река Ока и латинское aqua имеют общий корень https://www.facebook.com/ilya.klishin/posts/10214186162242368

Кто бы мог подумать, что юный Чехов с его безобидными юморесками пал жертвой параноидальной царской цензуры, но смог все же ее перехитрить.

В начале сентября 1885 года Чехов послал в «Осколки» рассказ, который нам известен теперь как «Унтер Пришибеев», с заглавием «Сверхштатный блюститель». Издателю журнала Лейкину рассказ не очень понравился. «Да длинен-то бы еще ничего, а сух очень», — написал он в ответном письме.

Лейкин сократил рассказ и отправил в Петербургский цензурный комитет. Решение было быстрым. Уже 16 сентября Лейкин писал Чехову: «Цензор не разрешил к печати ваш рассказ „Сверхштатный блюститель“. Что он нашел в нем либерального — не понимаю».

Лейкин подал на аппеляцию. Вторая инстанция подтвердила определение первой: «Эта статья принадлежит к числу тех, в которых описываются уродливые общественные формы, явившиеся вследствие усиленного наблюдения полиции. По резкости преувеличения вреда такого наблюдения, статья не может быть дозволена».

Лейкин все равно не хотел сдаваться. Он изложил юному Чехову, что делать: «Что узрела в нем такого опасного цензура, просто руками развожу. Не понял ли он выставляемого Вами унтера как деревенского шпиона, назначенного на эту должность? Но ведь это совсем не похоже. Тут просто, по-моему, кляузник con amore. Рассказ этот у Вас непременно уйдет в „Петербургской газете“. Не посылайте только туда его в корректуре, а перепишите. Худеков страшный трус. Узнает, что рассказ не пропущен цензурой для „Осколков“, и ни за что не поместит»,

Худеков — главный редактор «Петербургской».

Чехов так и сделал. Переписал заголовок на «Кляузник» (прямо по совету Лейкина), изменил дату действия (3 сентября вместе 3 августа), смягчил характеристику Пришибеева («сморщенный унтер с колючим лицом» вместо «маленький, тощенький и сморщенный унтер с колючим лицом и выпученными глазами»), внес несколько добавлений: например, дописал комическую сцена, где мировой учит Пришибеева говорить «вы», а не «ты».

И всё. 5 октября 1885 года рассказ беспрепятственно вышел в «Петербургской газете».

Возможно, вы об этом не думали, но стрекоза из басни Крылова «Стрекоза и муравей» — не стрекоза, а кузнечик. У Эзопа было две версии этой истории: 1) про муравья и жука; 2) про муравья и цикаду. Лафонтен на французский перевёл версию про цикаду: La Cigale et la Fourm (то есть оба персонажа женского пола). На русском же цикада стала стрекозой. Это слово двести лет назад означало собирательное насекомое. Иногда нашу стрекозу, иногда кузнечика. Собственно летающая стрекоза не может прыгать. Не может быть попрыгуньей. Или вот, например, то же в романе Лескова «Некуда» (1864): «...подожди, не скачи стрекозой». Речь явно про кузнечика. Кстати, про роман «Некуда», про котором Лесков ругал нигилистов и революционеров ходили слухи, что он написан по заказу чуть ли не полиции. После истерики Писарева на этот счёт почти все прогрессивные журналы тогда закрыли двери перед Лесковым, но это уже другая история

Из воспоминаний Анны Достоевской (Сниткиной):

Наступивший 1869 год принес нам счастье: мы вскоре убедились, что господь благословил наш брак и мы можем вновь надеяться иметь ребенка. Радость наша была безмерна, и мой дорогой муж стал обо мне заботиться столь же внимательно, как и в первую мою беременность. Его забота дошла до того, что, прочитав присланные Н. Н. Страховым томы только что вышедшего романа графа Л. Толстого «Война и мир», спрятал от меня ту часть романа, в которой так художественно описана смерть от родов жены князя Андрея Болконского. Федор Михайлович опасался, что картина смерти произведет на меня сильное и тягостное впечатление. Я всюду искала пропавшего тома и даже бранила мужа, что он затерял интересную книгу. Он всячески оправдывался и уверял, что книга найдется, но дал мне ее только тогда, когда ожидаемое событие уже совершилось.

Оба главных героя «Евгения Онегина», то есть сам Онегин и Ленский, появились в русской литературе за пять лет до того, как Пушкин начал работать над романом в стихах во время ссылки в Кишиневе.

Предыстория. В 1815 году молодой Грибоедов переехал в Петербург и устроился задешево в доме театральной дирекции, на одной лестнице с руководителем императорскими театрами Шаховским. Это предопределило будущее Грибоедова: он стал писать пьесы.

В 1818 году Шаховской и Грибоедов даже стали соавторами одной вещи — «Своя семья, или замужняя невеста». Но нас интересует не она.

В том же 1818 году у Шаховского вышла еще одна комедия «Не любо — не слушай, а лгать не мешай», а Грибоедов вместе с другом вольно перевел, точнее адаптировал под наши реалии французскую пьесу Барта «Притворная неверность» (Les fausses infidelities). В первой появился Онегин (как упоминание некого персонажа, который то ли сгинул в 1813 году в Богемии, то ли нет), а во второй — Ленский, еще без имени, как один из двоих влюбленных, которому якобы изменяют. Ах да, еще у Грибоедова Ленский — оцените иронию — просит друга не вызывать обидчика на дуэль.

В общем, использование абстрактных речных фамилий (у русской дворянина не могло быть такой) было в моде в питерской театральной среде конца десятых годов. Пушкину же было 19 лет, он жил в том же Петербурге и дописывал «Руслана и Людмилу».

Знал ли об этих комедиях? Скорее всего, да. Посмотрим на первую главу «Онегина»:

Волшебный край! там в стары годы
<…> вывел колкий Шаховской
Своих комедий шумный рой