Поэзия — не самое сильное мое место.
И когда я три года назад был в Риге
на балете Барышникова про Бродского,
я и не знал, что у Бродского есть два
стихотворения для Барышникова.
Семьдесят шестого и девяносто третьего
годов. Я даже и забыл, хотя смотрел два раза,
что герой Барышникова в Sex and the City
читает Кэрри Брэдшоу Бродского.
Такое алаверды, пусть Бродский умер.
Итак, стихи.
То, что из девяностых, как и про Украину
тех же лет (где мы под образами жили
почти сто лет в Рязани) если не грустное,
то точно про усталость. Там про Барышникова и балет
почти нет ничего. Лишь только горечь, и до смерти
три года, впереди там не гора, а яма, а кто хочет
сует в ребро нам бивень и поливает
все чаще нас не ливень. В общем,
как говорят теперь подростки, такое.
Рассмотрим лучше первое, где
балет есть замок красоты, и душа
рифмуется (впервые, кажется) со словом США.
Там есть два четверостишия, которые
на двадцать лет опередили хруст
французской булки, «Белого орла»,
и вальсы Шуберта, и ностальгию твердых знаков
девяностых, когда сам Бродский уже станет
писать про вышеупомянутые бивень и ливнем.
я приведу их целиком:
«Классический балет! Искусство лучших дней!
Когда шипел ваш грог, и целовали в обе,
и мчались лихачи, и пелось бобэоби,
и ежели был враг, то он был — маршал Ней.
В зрачках городовых желтели купола.
В каких рождались, в тех и умирали гнездах.
И если что-нибудь взлетало в воздух,
то был не мост, а Павлова была».
Забавный, смазанный, хоть и неточный образ
с размахом до ста лет: от маршала Наполеона
до зауми про бобэоби из экзерсисов Хлебникова
Восьмого года: бобэоби, пелись губы.
(Забавно, кстати, про товарища майора
и преемственность начальства в России:
в тринадцатом году не разрешили на лекции
Чуковского читать вот это «бобэоби пелись».
Полиции — внимание! — почудился тут Бейлис.
Любовь к евреям в виде анаграммы).
Издалека, конечно, кажется, что до первой
мировой жилось прекрасно в сумерках
серебренного века, и галстук не давил
столыпинский, и Павлова взлетала,
но не мосты. Тут, кстати, есть ошибка.
Мосты взлетали и при царе. Сам Николай Второй
на красной бархатной подушке жал кнопку
Для Троицкого разводного, да и Дворцовый
Перестроили в конце шестнадцатого,
Но это частности, а гугл по запросу Павлова
мне выдает сперва пирожное.