ReadMe.txt. Страница 20

Гордость Россiей, ея могуществомъ, богатствомъ и блестящей будущностью было однимъ изъ самыхъ сильныхъ наслажденiй Ирины. Русскiе люди представлялись ей богатырями и рыцарями, всегда готовыми сражаться за правду и христiанскую вѣру, за всѣхъ обиженныхъ и гонимыхъ.

Из романа «Эмигрантка» (1912) дочери Достоевского Любови.

Читаю ранние рассказы Чехова, смотрю: раз, другой — слово «галстух». Странно, думаю. К восьмидесятым годам XIX века эта форма должна была уйти. Полез проверять по Национальному корпусу русского языка. Удивился. Оказывается, весь девятнадцатый век формы «галстук» и «галстух» сосуществовали в литературном языке. И в начале двадцатого века тоже

Сделал такой табель.

Галстух: Лермонтов, Гоголь, Герцен, Гончаров, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Достоевский, Чернышевский, Лесков, Успенский, Чехов, Горький, Белый, Грин, Зощенко, Бунин, Булгаков, А. Толстой

Галстук: Фонвизин, Карамзин, Грибоедов, Гоголь, Пушкин, Л. Толстой, Достоевский, Гончаров, Фет, Герцен, Добролюбов, Лесков, Чернышевский, Островский, Успенский, Мамин-Сибиряк, Салтыков-Щедрин, Короленко

Интересно, что, например, у Льва Толстого и Пушкина не бывало никаких «галстухов», а у Лермонтова — наоборот, только через «х». Впрочем, интереснее другое. То, что многие фамилии встречаются и там, и там.

У Достоевского то «белый батистовый галстук» в «Неточке Незвановой», то «сапоги, галстух или жилетка» в «Бедных людях». Можно было бы подумать, что в более поздних произведениях он выбирал более «современную» форму слова, но это не так. В пределах одного романа, «Идиот», — вообще трижды «галстук» и один раз «галстух» — в речи Рогожина.

Похожим образом галстук/галстух скачет у Тургенева. Взять, например, «Дым». Тут уже в словах автора то «галстук сбился на сторону», то «Литвинов надел фрак и белый галстух и отправился к Ирине». Логики никакой!

Я читал, наверное, книг двадцать о том, как строить сюжеты, писать сценарии и выстраиваить драматургию. Короче говоря, о том, как писать книги. В большинстве своем это бессмысленная ерунда, которая не стоит вашего времени. До недавнего времени я бы назвал лучшими по этой теме «Дзен в написании книг» Брэдбери (спойлер: самый классный совет из его опыта — десять лет каждый день писать по тысяче слов и все выкидывать в мусорное ведро) и биографию Чехова от Корнея Чуковского (спойлер: главный враг писателя и любого другого человека — его лень, без дисциплины никуда). Недавно я добавил к этому списку еще одну книгу Лизы Крон. У нее абсолютно идиотское название в русском переводе: «С первой фразы. Как увлечь читателя, используя когнитивную психологию» (в оригинале: Wired for Story: The Writer's Guide to Using Brain Science to Hook Readers from the Very First Sentence). Но, поверьте: это лучшее ремесленное руководство к написанию любой истории, что я видел. В лучшем смысле слова «ремесленное»: все становится понятно, как в инструкции от «Икеи».

У Чехова в «Цветах запоздалых» Егорушка пообедал, выпил бутылку красного и «кейфствовал, куря трехкопеечную сигарку». Кажется, это первый в русской литературе глагол от слова «кайф» (он же «кейф»). А вообще оно было известно еще с 1820-х. Вот, например, у Достоевского в «Неточке Незвановой» (1849): «бульдог …лениво наслаждался своим послеобеденным кейфом». И у Гончарова во «Фрегате “Палладе”» (1855): «Они проводят за этим целые часы. Это их кейф».

Вообще главная мысль Шкловского поразительно простая и глубокая одновременно, если о ней подумать хотя бы 60 секунд. Главная задача словесного искусства, пишет он, не рассказать как можно быстрее и проще, а, наоборот, затормозить восприятие, нажать на тормоза. Сломать наши засахарившиеся клише восприятия редкими словами, повторами, инверсиями. Гоголь, показывает Шкловский, иногда просто в ряд писал три синонима, чтобы остановить внимание читателя на действии, не дать ему «перескочить»

У Шкловского в «Теории прозы» нашёл, что Эйнштейн говорил, что на него в жизни произвели впечатление две вещи — Родион Раскольников и открытие теории относительности. Причём Раскольникова он однозначно ставил на первое место

Вы будете смеяться, но Пелевин написал первый не буддистский, а (!) христианский роман. Серьезно.
P.S. Плюс, наконец, раскрыта страшная тайна вокзальных обложек, пошлых названий и идиотских шуток в последних его книгах:
http://telegra.ph/Luch-sveta-v-temnom-gde-to-pervyj-hristianskij-roman-Pelevina-09-27

У одного из лучших филологов современной России Гасана Гусейнова недавно вышла книга «Язык мой — wrack мой». По его просьбе, написал рецензию: http://telegra.ph/Na-ruinah-russkogo-yazyka-09-17

К вопросу про митболы и панкейки и сопряжённый с ними ужас в глазах у некоторых. Вот у Чехова есть слово "биргалка" — в одном рассказе и нескольких письмах. От немецкого Bierhalle, то есть пивнушка. Кроме Чехова это слово в русской литературе никто не использовал. Национальный корпус русского языка фиксирует только одно употребление: в газете за 1911 год. А потом революция, и все — не прижилась биргалка, хотя и пыталась почти 40 лет

Из книги Чуковского «О Чехове» (очень хорошая, советую) узнал, что Антон Павлович путешествовал по Донбассу и провел ночь в Славянске в 1887 году.

«[В городе] есть парикмахерская и часовой мастер, стало быть, можно рассчитывать, что лет через 1000 в Славянске будет телефон», — записал он в дневнике. И на следующий день: «Встречные хохлы, принимая меня, вероятно, за Тургенева, снимают шапки».

В 1955 году в Славянске установили бюст Чехову.

В 2014 году памятник пострадал во время войны. Город сначала заняли стрелковцы, а потом их выбивала украинская армия.

В июне 2017 года неизвестный меценат из местных жителей пожертвовал 5000 гривен (около 200 долларов) на восстановление бюста. Такие дела

Как Чехов оказался арбузным террористом

Вспоминает Гиляровский:

Мы ехали с Антоном Павловичем ... ко мне чай пить. На Тверской снег наполовину стаял, и полозья саней то и дело скрежетали по камням мостовой ... На углу Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным, и мы остановились как раз против освещенной овощной лавки Авдеева, славившейся на всю Москву огурцами в тыквах и солеными арбузами. Пока лошадь отдыхала, мы купили арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать, как только Чехов взял арбуз в руки. Мы поползли по Страстной площади, визжа полозьями по рельсам конки и скрежеща по камням. Чехов ругался — мокрые руки замерзли. Я взял у него арбуз. Действительно, держать его в руках было невозможно, а положить некуда. Наконец я не выдержал и сказал, что брошу арбуз.
— Зачем бросать? Вот городовой стоит, отдай ему, он съест.
— Пусть ест. Городовой! — поманил я его к себе.
Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт.
— На, держи, только остор...
Я не успел договорить: «осторожнее, он течет», как Чехов перебил меня
на полуслове и трагически зашептал городовому, продолжая мою речь:
— Осторожнее, это бомба... неси ее в участок...
Я сообразил и приказываю:
— Мы там тебя подождем. Да не урони, гляди.
— Понимаю, вашевскродие.
А у самого зубы стучат.
Оставив на углу Тверской и площади городового с «бомбой», мы поехали ко мне в Столешников чай пить.

Проглотил подряд две книги Корнея Чуковского: «Высокое искусство» и «Живой как жизнь». Первая про переводы, вторая про русский язык вообще. Давно, признаюсь, не получал такого удовольствия. Если бы слово было вином, то Чуковского стоило бы признать одним из лучших сомелье в мире. Вот уж не ждал от автора «Мойдодыра».

Из второй книги вот вам забавный анекдот. В 1845 году Григорович сказал Достоевскому: «Я ваш клакёр-шофёр». Хотя никаких машин ещё не было. Сосед по квартире и товарищ по училищу Фёдора Михайловича имел в виду на современный лад: «Я ваш пиарщик и промоутер». Просто мать Григоровича, Сидония де Вармон, бежала от якобинского террора в Россию, и потому ему иногда было проще выражать мысли по-французски. В детстве он вообще говорил с акцентом.

Клакёрами называли людей, которые устраивали фейковые овации в театре. Или наоборот: организованно освистывали. Явление было массовым. Ещё Шаляпин вспоминал, что к нему в юности приходил шеф клаки (группы клакёров) и предлагал купить аплодисменты. В общем, вековые традиции ольгинских ботов. А шофёрами тогда называли кочегаров и истопников.

Так что Григорович, который отнёс Некрасову рукопись «Бедных людей» (а тот — Белинскому), хотел сказать что-то вроде: «Я тебе накрутил лайков, и ты хайпанул». Но сказал: «Я ваш клакёр-шофёр»

Два романа Федора Достоевского начинаются с идентичных по своей структуре предложений:

(Месяц) (погодные условия) (время суток) (кто) (двигался) (куда).

Это «Преступление и наказание» (1866): В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.

И «Идиот» (1868): В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу.

В первой редакции «Петербург» Андрея Белого написан почти полностью анапестом (три слога, ударение на последний). Во второй редакции — почти полностью амфибрахием.

В 1934 году, сразу после смерти Белого, вышла его книга «Мастерство Гоголя», где он разбирает ритмы в прозе и звукопись настолько в высшей степени дотошно, с процентами и до сотых долей.

И в «Мастерстве» есть главка «Гоголь и Белый», где Белый пишет про себя в третьем лице: «В исследовании Иванова-Разумника отмечено анапестическое, насыщенное паузами строение первой редакции "Петербурга", и амфибрахичность словесной ткани второго издания в связи с изменением отношения автора к сюжету романа».

Белый тут веселится. Иванов-Разумник — не просто литературовед, но и друг Белого, у которого он квартировал в Царском Селе с января по март 1917 года. Съехал 8 марта по старому, то есть в первый день революции.

В двадцатые-тридцатые годы рифмованная проза Белого стала в некотором роде мишенью для насмешек. Вот несколько примеров:

— «Русская проза тронется вперед, когда появится первый прозаик, независимый от Андрея Белого» (Мандельштам, 1922 год);
— В 1923 году Евгений Замятин пишет, что у юного Эренбурга «хронический анапест», как у Белого;
— Чуть позже Маршак про него же: «Читать эту сложную, размеренную прозу было так же утомительно, как ходить по шпалам».

А Набоков в романе «Дар» (1937) и вовсе позволил себе шпильку в снобском стиле. Он спародировал Белого и ввел ритм на пару строк. Вышло так: «В полдень послышался клюнувший ключ, и характерно трахнул замок: это с рынка домой Марианна пришла Николавна; шаг ее тяжкий под тошный шумок макинтоша отнес мимо двери на кухню пудовую сетку с продуктами. Муза Российския прозы, простись навсегда с капустным гекзаметром автора «Москвы"».

P.S. Как-то пожилого уже Набокова в интервью попросили назвать самые великие книги XX века. Вот, что он ответил: «Мои величайшие шедевры прозы двадцатого столетия таковы, в приводимой последовательности: "Улисс" Джойса, "Превращение" Кафки, "Петербург" Белого и первая часть сказки Пруста "В поисках утраченного времени"».

Оказывается, Боб Дилан записал целый альбом под впечатлением от повести Антона Чехова. И в России об этом никто не знает.

В 2004 году у Дилана вышли мемуары Chronicles, в которых он среди прочего пишет: “Eventually I would even record an entire album based on Chekhov short stories - critics thought it was autobiographical - that was fine” (В итоге я даже записал целый альбом на основе рассказов Чехова: критики сочли его автобиографией, меня это устроило).

Фанаты долго гадали, о каком альбом речь и не шутка ли это вообще. Нет, оказалось, не шутка.

Речь про альбом Blood On The Tracks, он вышел в 1975 году.

Само его название отсылает к страшилке из повести “Степь” про купцов, отца и сына, которые ехали продавать образа, но их порубили косари. Боровшегося молодого купчика нашли “по кровяному следу”. В английском переводе “Степи”: they found him by the track of blood.

И это еще не все. Все тот же английский перевод “Степи”, сделанный Констанс Гарнетт в 1916-1922 гг., начинается так: EARLY ONE MORNING in July a shabby covered chaise… (В русском оригинале: Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала <...> бричка)

Tangled Up In The Blue, первая песня с этого альбома Дилана, начинается так:

EARLY ONE MORNIN' the sun was shinin'
I was layin' in bed

Многие слышали в первом раунде у Гнойного фразу: «За графоманию как у Бродского, за говнолирику как у Сесенина». И подумали, что либо ослышались, либо Слава оговорился. Но он не оговорился.

Сергей Есенин действительно однажды подписался как «Сесенин» (спасибо за наводку читателю с ником «ритмичные движения резкие толчки»). Это был короткий стих на заумном языке. Алексей Кручёных вспомнил о нем в книжице «Гибель Есенина» (1926).

В «Гибели» Кручёных хоть и ругает за многое самоубийцу, но и признает его талант. «Никогда у нас не было никаких личных недоразумений, стычек, или чего-нибудь подобного. Есенин даже как-то на память написал мне заумное стихотворение — вероятно, единственное в этом роде, написанное им, почему и считаю необходимым привести его здесь целиком:

Тар — ра — эль
Си — лiу — ка
Есх
Кры
чу
чок

Стихи, очевидно, написаны Есениным по аналогии с канонической заумью самого Кручёных:

Дыр бул щыл
убеш щур
скум
вы со бу
р л эз

Почему Гнойный вспоминает именно этот анекдот из жизни Есенина? Видимо, он ассоциирует себя с Кручёных, считает себя продолжателем дела футуристов. Дальше у него об этом прямо:

Футуристы скинули с корабля современности Пушкина
А вы до сих пор цеплялись за Окси

Не стоит забывать, что Гнойный — представитель площадки «Слова», а тот самый манифест про пароход современности, под которым подписались и Маяковский, и Кручёных, заканчивался именно так:

— И если пока ещё и в наших строках остались грязные клейма ваших «здравого смысла» и «хорошего вкуса», то всё же на них уже трепещут впервые зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова».

В батле Гнойного и Оксимирона есть одно упоминание Бориса Пастернака. В первом раунде Слава говорит:

Худой отпечаток плеча — учителя, вот срама-то!
Это не могло быть у Пастернака, это просто безграмотно

Речь идет про восьмой трек с альбома «Горгород» — «Накануне»: «Она вышла из пены, худой отпечаток плеча оставляя на кафеле».

У Бориса Пастернака всего одно произведение со словом «отпечаток». Это безымянное стихотворение 1913 года, дописанное в 1928 году, — о паре влюбленных, которые «сегодня с первым светом встанут// детьми уснувшие вчера». Они посмотрят в окно, увидят «северно-сизый, сорный дождь» и индустриальный горизонт, «где что ни знак, то отпечаток//ступни, поставленной вперед//они услышат: вот начаток//пример преподан, — ваш черед».

Буквалист Гнойному (у него еще и Бродский, кстати, «графоман») едва ли бы понравилось, что знак городского пейзажа это отчего-то «отпечаток ступни». Впрочем, в первом четверостишии есть для него кошмар и похуже: «мечом призывов новых стянут//изгиб застывшего бедра».

Мечом. Призывов. Стянут. Изгиб. Бедра. Это вам не худой отпечаток плеча.

Первое упоминание слова «стушеваться» в словаре. 1883 год