ReadMe.txt. Страница 14

Многие знают, что в романе «Дар» Набоков вкратце пересказывает фабулу будущей «Лолиты», куда менее известно то, что внешность самой Лолиты он описал в стихотворении «Лилит» еще в 1928 году (Лилит — это демоница, первая жена Адама, до Евы):

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы — и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.
И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула — и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.

Стоит ли говорить, что созвучие лилии, Лилит и Лолиты неслучайно, и, разумеется, в «Лолите» у Долорес есть ее лилии

Тот самый желтый и аляповатый берлинский трамвай, о котором писал Набоков

У молодого Набокова есть рассказ «Путеводитель по Берлину». Путеводитель это плохой, как замечает герой самого рассказа. Из него можно узнать о трубах на улице, о пивной, о трамвае, о выпавшем снеге и надписи «Отто» на нем. Единственная рекомендованная локация — Зоологический сад, но, если вы соберетесь в Берлин, вы, наверное, и так узнаете про Zoo.

Но есть там один пассаж, обращенный ровно к нашему с вами времени:

Конка исчезла, исчезнет и трамвай, — и какой-нибудь берлинский чудак-писатель в двадцатых годах двадцать первого века, пожелав изобразить наше время, отыщет в музее былой техники столетний трамвайный вагон, желтый, аляповатый, с сидениями, выгнутыми по-старинному, и в музее былых одежд отыщет черный, с блестящими пуговицами, кондукторский мундир, — и, придя домой, составит описание былых берлинских улиц. Тогда все будет ценно и полновесно, — всякая мелочь: и кошель кондуктора, и реклама над окошком, и особая трамвайная тряска, которую наши правнуки, быть может, вообразят; все будет облагорожено и оправдано стариной.

Мне думается, что в этом смысл писательского творчества: изображать обыкновенные вещи так, как они отразятся в ласковых зеркалах будущих времен, находить в них ту благоуханную нежность, которую почуют только наши потомки в те далекие дни,
когда всякая мелочь нашего обихода станет сама по себе прекрасной и праздничной, — в те дни, когда человек, надевший самый простенький сегодняшний пиджачок, будет уже наряжен для изысканного маскарада.

Любопытно, что трамваи серии TD 07/25 (те самые «желтые, аляповатые») пережили вторую мировую, а в восточном Берлине их использовали аж до 1969 года.

Сегодня его действительно можно посмотреть в музее, в трамвайном депо в районе Кёпеник (точный адрес: Wendenschloßstraße, 12557). А организация DVN-Berlin иногда устраивает заезды исторических вагонов от Александерплац, последний раз, судя по их сайту, это происходило в сентябре этого года.

Как счастливы Будда и Магомет или Шекспир, что добрые родственники и доктора не лечили их от экстаза и вдохновения! — сказал Коврин. — Если бы Магомет принимал от нервов бромистый калий, работал только два часа в сутки и пил молоко, то после этого замечательного человека осталось бы так же мало, как после его собаки. Доктора и добрые родственники в конце концов сделают то, что человечество отупеет, посредственность будет считаться гением и цивилизация погибнет.

Антон Чехов, «Черный монах»

Молодой Корней Чуковский после революции 1905 года стал издавать в Петербурге сатирический журнал «Сигнал» (среди авторов были, например, Куприн, Сологуб и Тэффи). После четвертого номера его арестовали на 9 дней по статье за «оскорбление величества». Его взялся защищать знаменитый адвокат Грузенберг, который выиграл суд. Вот фрагмент его выступления:

Представьте себе, что я… ну хотя бы вот на этой стене… рисую… ну предположим, осла. А какой-нибудь прохожий ни с того ни с сего заявляет: это прокурор Камышанский <…> Кто оскорбляет прокурора? Я ли, рисуя осла, или тот прохожий, который позволяет себе утверждать, будто в моем простодушном рисунке он видит почему-то черты уважаемого нами судебного деятеля? Дело ясное: конечно, прохожий. То же происходит и здесь. Что делает мой подзащитный? Он рисует осла, дегенерата, пигмея. И Пётр Константинович Камышанский имеет смелость утверждать всенародно, будто это священная особа его императорского величества, ныне благополучно царствующего государя императора Николая Второго. Пусть он повторит эти слова, и мы будем вынуждены привлечь его, прокурора, к ответственности, применить к нему, к прокурору, грозную 103 статью, карающую за оскорбление величества!

Из письма Антона Чехова брату Николаю, 1886:

Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1. Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних...

2. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят, благодаря тому что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку. Они ночей не спят, чтобы помогать Полежаевым, платить за братьев-студентов, одевать мать...

3. Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.

4. Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице также, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам, они чаще молчат.

5. Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: «Меня не понимают!» или: «Я разменялся на мелкую монету! Я б…!!.», потому что всё это бьет на дешевый эффект, пошло, старо, фальшиво...

6. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомства с знаменитостями, рукопожатие пьяного Плевако, восторг встречного в Salon'e, известность по портерным... Они смеются над фразой: «Я представитель печати!!», которая к лицу только Родзевичам и Левенбергам. Делая на грош, они не носятся со своей папкой на сто рублей и не хвастают тем, что их пустили туда, куда других не пустили... Истинные таланты всегда сидят в потёмках, в толпе, подальше от выставки... Даже Крылов сказал, что пустую бочку слышнее, чем полную...

7. Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой... Они горды своим талантом. Так, они не пьянствуют с надзирателями мещанского училища и с гостями Скворцова, сознавая, что они призваны не жить с ними, а воспитывающе влиять на них. К тому же они брезгливы...

8. Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт... Спать с бабой, дышать ей в рот <...> выносить ее логику, не отходить от нее ни на шаг — и всё это из-за чего! Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот, <...> не ум, выражающийся в уменье надуть фальшивой беременностью и лгать без устали... Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность, способность быть не <...>, а матерью... Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только, когда свободны, при случае... Ибо им нужна mens sana in corpore sano

Читаю книгу по истории грамматики русского языка. С удивлением узнал, что «домá» и «лесá» с ударением на последний слог стали нормой только в конце XIX века. До этого правильно было «дóмы» и «лéсы» (сдвиг такой же, как договоры/договора)

Несколько примеров:

— все улицы и дóмы слились и смешались так в голове (Гоголь)
— воспитательные дóмы и богоугодные заведения (Герцен)
— выдумает делать несгораемые дóмы (Гончаров)
— вы возвратитесь в дóмы ваши (Салтыков-Щедрин)
— молодежь оплюет свои семейства и дóмы (Достоевский)
— вам дадут и дóмы и хлеба (Толстой)
— дóмы и домики, которые издали можно принять за копны сена (Гиляровский)
— домики, дóмы, домины Никольского переулка (Андрей Белый)
— дано было оставить дóмы и гробы отчие (Бунин)

Удивительно, конечно, как подвижен язык. Я пытаюсь выговорить это вслух: дóмы. И до чего же мне это режет слух

Новый «Джокер» мне напомнил романы Достоевского — глубиной психологизма, мощнейщим импульсом к эмпатии и попыткой понять болезненную мотивацию преступника

Узнал, что литературный музей проводит в Москве пешие экскурсии и немедленно записался на субботу и воскресенье. Обязательно расскажу вам о впечатлениях, а, если у кого из подписчиков есть желание познакомиться лично, записывайтесь тоже! По телефону на фото все подробно расскажут

Читаю сейчас сонеты Шекспира. В переводе, конечно, теряются часто красивые образы. Например, морщины это рвы, что вырыли сорок зим осаждая лоб (красиво, пронзительно); или «глубоко утонувшие глаза» (свежо, сильно). Поэтому я постоянно сличаю с оригиналом. И так сличаючи нашел вам кое-что интересное — метафорические соболя.

В 12 сонете есть такие строки:

When I behold the violet past prime,
And sable curls all silvered o'er with white

Маршак переводит довольно точно:

Когда фиалки вянет нежный цвет
И темный локон блещет сединой

Но почему sable — темный? Ведь это слово означает «соболь» и было заимствовано в английский через немцев из русского языка.

Действительно, в современных английских словарях sable имеет два значения — 1) соболиный 2) черный, темный, темно-коричневый.

Разгадка лежит в средневековой геральдике. Во Франции и Англии геральдическую «чернь», то есть черный цвет называют «соболиным» цветом из-за безумно дорогих шкурок черного соболя, которыми богатые люди заменяли сажу и жженую слоновую кость в своих фамильных гербах.

При этом соболиным черный цвет был только для обычных аристократов. Пэры называли его диамантовым, а принцы и вовсе сатурновым (Сатурн в астрологии соответствовал черному цвету, а диамант ему же в алхимии).

Поэтому Шекспир, выходит, и правда использовал русское слово «соболь», но в контексте понятном английской знати с их родовыми гербами, украшенными нашими новгородскими шкурками

Друзья, есть ужасная новость. Николай Иртеньев умер.

Возможно, вы сейчас спрашиваете себя, кто такой Николай Иртеньев. А я вам скажу, кто это. Это главный герой «Детства», «Отрочества» и «Юности». Да-да, тот самый Николенька мертв.

Трилогия оставляет его студентом. Тогда откуда же я это взял, не придумал ли? Нет, Лев Толстой сам констатировал смерть Николеньки. В романе «Воскресение». Причем дважды.

1) «Да, да, — думал [Нехлюдов]. — Дело, которое делается нашей жизнью, все дело, весь смысл этого дела не понятен и не может быть понятен мне: зачем были тетушки; зачем Николенька Иртенев умер, а я живу? Зачем была Катюша? И мое сумасшествие? Зачем была эта война?»

2)  Сестра Нехлюдова <…> тогда была влюблена в его умершего друга Николеньку Иртенева. Они оба любили Николеньку и любили в нем и себе то, что было в них хорошего и единящего всех людей.

Интересно, что во всех изданиях этого романа до сих пор фамилию Николеньки печатают без мягкого знака. Но речь очевидно все про того же персонажа, хоть между книгами и сорок лет разницы («Воскресение» Толстой дописывал семидесятилетним стариком).

Где, как и когда умер Николенька? Однозначного ответа нет, но есть предположения.

Нехлюдов — не только главный герой «Воскресения», но и сквозной персонаж у Толстого. Он был в «Отрочестве» и «Юности» — как друг и старший товарищ Николеньки. Он был также в «Люцерне» и «Утре помещика», написанных также в конце 1850-х.

«Утро помещика» это повесть и задел на ненаписанный в итоге «Роман русского помещика» , в котором молодой Толстой хотел высказаться о крестьянском вопросе. Считается, что позже это все было использовано в герое Левина в «Анне Карениной» (Максим Горький вообще говорил, что Нехлюдов и Левин — один человек).

Наиболее логично предположить, что в сюжете этого ненаписанного романа парочка Нехлюдова и Иртен(ь)ева продолжала свои приключения, и Николенька погибал. Пожилой Толстой, видимо, держал это в голове и упомянул в «Воскресении» даже дважды, забыв, что широкая публика-то не в курсе.

Пока все это гуглил, нашел случайно, что правнучка Клавдии Коршуновой, которую зовут тоже Клавдия Коршунова (актриса «Современника»), присоединилась к флешмобу в защиту Устинова. В видео она говорит: «Если сейчас мы промолчим, мы будем все в этом виноваты»

Фраза «Не виноватая я, он сам пришел» и вообще вся сцена соблазнения из «Бриллиантовой руки» — намеренная отсылка Гайдая к роману Толстого «Воскресение». Причем отсылка эта двойная, а, возможно, даже тройная.

У самого Толстого в романе так:
— Не виновата я, не виновата! — вдруг на всю залу вскрикнула она. 

С 1930 года в МХАТе шла постановка «Воскресения», где Клавдия Коршунова играла Катюшу Маслову. Считается, что именно она придумала не кричать, а истошно вопить «Не виновата я». Зрительный зал каждый раз вздрагивал.

В 1960-1962 гг. в двух частях вышел фильм «Воскресение». В нем Маслову сыграла Тамара Семина — тоже, разумеется, с воплем «Не виновата я».

И вот уже в 1968 году выходит фильм «Бриллиантовая рука», где в сцене с этой фразой по сути пародийно воспроизводится завязка последнего романа Толстого. Герой приходит к девушке легкого поведения в отель и она подсыпает ему порошок в напиток, после чего ему становится плохо.

Закончил новый роман Пелевина, проглядел, какие есть рецензии. Рецензии сводятся либо к пересказу сюжета, либо к вздохам разной силы на классическую уже тему «Пелевин давно не тот» (впрочем, ведь и мы давно не те).

Говорящий факт о состоянии российской литературной критики: никто из специалистов не возразил Виктору Олеговичу по поводу Бальмонта. Бальмонт, сочиняющий у Пелевина революционные стихи про рабочих, сидит в хмуром Питере после ночи с курсисткой, а на деле он либо бродил в Москве по Пресне с револьвером во время декабрьского вооружённого восстания, либо уже в Париже сидел с женой, где и вышел этот сборник в итоге («Песни мстителя», 1907).

А если серьёзно, то я принял волевое решение относительно Пелевина — принять и смириться. Да, я лично люблю больше его период рассказов, «Желтой стрелы» и хотя бы «Чапаева», но это не значит, что он должен всегда писать так.

Виктор Олегович, понял я, уже много лет играет в свою игру в бисер. Какие-то фрагменты этой игры кажутся мне лиричными, некоторые даже художественно удачными (в последней книге таких мест было достаточно, кстати), что-то представляется очевидно пошлым или банальным до неловкости (особенно по департаменту современных политики и философии). Но ведь человеку весело, человеку интересно самому в это играть. Так порадуемся за него: всем бы так

Тот редкий случай, когда я остался в восторге от книги (классический труд французского медиевиста Поля Лемерля «Первый византийский гуманизм»), но рекомендовать ее вам не стану. Дело в том, что процентов двадцать составляют вставки на среднегреческом без перевода. Это было издано многотысячным тиражом в современной России, на что рассчитывали издатели, я не знаю.

Но довольно об этом. Меня искренне поразили минимум две мысли (обожаю это ощущение):

1) С середины VI до конца VIII века в Ромейской империи была своя, более легкая версия «темных веков», во время которой, конечно, греки не скатились в безграмотную дикость, но подрастеряли основательно эллинское наследие.

И в период 800-1000 гг. произошло возвращение к нему, в том числе благодаря бюрократической и церковной элите, которая направила силы и значительные финансы на создание множественных копий античных рукописей. И значительная часть греческих и римских трудов нам известна исключительно благодаря этой группе интеллектуалов.

Вот, скажем, у моей жены на тумбочке лежит классическая книга Марка Аврелия. Она дошла до нас исключительно благодаря Арефе Кесарийскому, который заплатил за 16 золотых.

Нет, я и раньше знал, что мы потеряли многие древние свитки. Но вот это осознание, что нам их сохранили и передали как эстафетную палку, накрыло меня с головой и обожгло даже стыдом. Для нас с таким великим трудом спасли стихи Гесиода, пьесы Софокла и речи Цицерона, а мы к ним относимся наплевательски, как к бабушкиной реликвии, что валяется на чердаке. Решил плотно сесть за античные книги, ценя их.

И вообще больше ценить в наш век диджитальных копий и бумажных свалок книгу как крупицу знания.

2) Мы все хорошо знаем про Кирилла и Мефодия, но нам не хватает контекста. С чего вдруг вообще греки стали создавать славянам азбуку, почему именно в девятом веке? А контекст очень прост — Кирилл и Мефодий входили в этот кружок константинопольских интеллектуалов-энциклопедистов. Константин Философ (это мирское имя Кирилла) учился у Льва Математика. Также у Льва учился патриарх Фотий, который, например, известен своей «Библиотекой» (описанием 280 книг, которые он прочитал).

Создание азбуки и письменного языка для славян, а также крещение Руси, кстати, следует рассматривать именно внутри этого интеллектуального и гуманистического движения. Византия восьмого века, охваченная иконоборчеством и занятая войнами с арабами никогда не стала бы крестить Русь

Ветровская демонстрация. Петербург, 4 марта 1901. О ней Горький напишет «Песнь о буревестнике», а Бальмонт — «Маленького султана»

«Самосожжение народоволки». Чупятов

В Новой Третьяковке есть картина Чупятова (ученика Петрова-Водкина) «Самосожжение народоволки». В адском пламени горит узница, облившая себя керосином, охранник, оцепенев, смотрит на неё.

В феврале 1897 года в Петропавловке сожгла себя Мария Ветрова. Это была девушка из низов, ставшая учительницей и помогавшая подпольной типографии. Жандармы издевались, говорили, что никто ей не поможет, и в итоге сломали ее.

Две недели полиция скрывала саму гибель Ветровой. Когда же о ней стало известно, молодёжь Петербурга была в ярости. Студентки Высших женских курсов призвали на акцию протеста. Больше 5000 человек пришли 4 марта к Казанскому собору и, распевая «Вечную память» перекрыли Невский. Казаки применили спецсредства, были сотни задержанных, десятки раненых (среди них женщины и дети), несколько убитых.

Каждый год ветровские демонстрации повторялись в марте. Студенты требовали прав и свобод, а получали дубинки и нагайки.

Особенно кровавой была манифестация в 1901 году. Именно про неё Максим Горький напишет «Песнь о буревестнике», а Константин Бальмонт — «Маленького султана», за что оба будут высланы.

«Маленького султана» не пропустила цензура, но Бальмонт на вечере в городской думе вышел и прочитал:

То было в Турции, где совесть — вещь пустая,
Там царствуют кулак, нагайка, ятаган,
Два-три нуля, четыре негодяя
И глупый маленький султан.
Во имя вольности, и веры, и науки
Там как-то собрались ревнители идей,
Но сильных грубостью размашистых плетей
На них нахлынули толпы башибузуков.

Литературный критик из полиции оценил это в рапорте как «крайне дерзкое и возмутительное стихотворение».