Алогритмы. Страница 5

Федор Сваровский - Муж Марии

1.
у Марии серьезные проблемы с мужем
главная сложность в том
что он ей больше не нужен

на южной войне он был нечаянно ранен, контужен
и теперь не в состоянии даже
разогреть себе ужин

2.
ну, конечно, старался, спасал великую родину
но перед друзьями и родственниками неловко
поэтому муж на даче охраняет теперь смородину
и поливает морковку

(то есть
она его отправила за город, на пустую дачу
ну, как с ним жить?
нет
она не могла иначе)

3.
все нормально
ее двоюродный брат привозит ему продукты
овсянку, лапшу, недорогие фрукты
конечно
приезжает нечасто

кузен говорит, что военный живет хорошо, беспечно
единственный минус –
если холодно
не может растопить себе печку

но дом достаточно теплый
есть телогрейки и одеяла
а если у человека есть крыша над головой, то это уже немало

3.
ходит майор целый день туда-сюда по участку
(соседи говорят, своей походкой
он похож на упившегося пингвина)
а кругом – красота, черемуха и рябина
птицы поют и собака лает
и он все время на свежем воздухе
он гуляет

4.
а еще
к нему приходит сосед инженер Буровин
угощает водкой
говорит: мы с тобой - коммунисты
мы как братья с тобой, мы – единой крови
крови истерзанного пролетариата
а во всем, что с тобой случилось
антинародное правительство виновато

5.
а один раз пришел, говорит ему:
вот, на этой даче
ты сидишь как перст
а я недавно смотрел в одной передаче
там священник сказал, что те, о ком не заботится государство
практически
автоматически
отправляются в конце концов
в рай
а впоследствии
без суда и следствия
идут в Небесное Царство

Елена Шварц - О сестрах Гоголя

Теперь он думал, что напрасно
сестер отдали в пансион —
и ничему не научились,
а некрасивее, чем он.
То вдруг смехом некстати
некрасивым зальются,
то, запутавшись в платье,
упадут, расшибутся.
Да еще так похожи!
И зонтик как палку,
и все, и все не так,
и сходство видно —
как больно, как жалко,
а главное, стыдно.
Как бы сбыть поскорей
с глаз долой,
к знакомым,
а после домой, —
у знакомых есть стыдятся,
уголь, запершись, грызут.
Брат уехал, умер. Мчатся
годы, а они еще живут,
каждая в своем поместье.
Не собраться снова вместе,
и осталось:
вкушать — хотя и стынут руки,
трещат крещенские морозы
в колечках масла, свеклы, лука —
густой навар славянской прозы.
И сладко утонуть в перине
с забытой книгою в руках,
когда его уж нет в помине,
а может быть — на небесах.

_
1971

Мария Степанова

***
Из родной страны, полыхнув огнем,
Пролетит жених,
И в земле начнут тосковать о нем,
Проклинать живых.

В домовинах музыку заведут
Тихомолкую,
Непреложную, как подкожный зуд
Под иголкою.

Ничего, скажи, моя милая,
Что глаза твои, прежде ясные,
Позакрылися.
Ничего скажи, моя бедная,
Что черты былые прекрасные
Пременилися.

Что подземная многоплодная
Постояла стихия водная
В тепловатой тьме.
Что душа твоя чахлым облаком
Вьется возле, брезгуя обликом,
Не идет ко мне.

Пока мы лежим отдыхаючи,
Бьются армии громыхаючи,
Ноги бо́сые ходят глиною,
Слышу снизу я ночью длинною
Грозы сизые.

Так над нашей тленною кожею,
Шкуркой жабьею
Занимается утро Божие
Легкой рябию.

Анна Глазова

***
будто убрали из воздуха тяжесть,
из молчания обременительность,
из разговора повод и довод –

и в освобожденном пространстве
тебя касается жизнь.

Лета Югай

***
Все идут по домам, а у тебя дополнительные задания.
День — молоко с кислинкой — сворачивается в вечер.
До темноты ты не покинешь здание:
Гаммы и повторения, врастание в стул и вгрызание в вечность.
Где-то имеем в виду родник журчащего пения,
Небо полета и абсолютного знания.
Лестница вверх бесконечна, и ты на второй ступени.
Здесь камни, камни и молоток твоего внимания.

Дмитрий Гаричев - црб

мы их не тронули, но и не сберегли
что наша зоркость книжная сырая
когда они без нас сюда легли
за сёстрами своими повторяя

ещё мы представляли их себе
нацболками и снайпершами пресни
но кровь не приливала, и в борьбе
о них уже не запевалось песни

на площадях захваченной москвы
в приёмных министерств и корпораций
мы без разбора наполняли рвы
за то, чтоб никогда не повторяться

на праздники они приводят к нам
живых детей в кроссовках на подсветке
сложить в одном углу сухие ветки
к неповторимым нашим именам

Рома Маклюк

***
режу лук и плачусь
ничего мне не интересно
ничего это зарабатывать деньги
выходить из дома выключать
будильник вставать с кровати
ах глупая я перепелка ни ума ни сердца

беру морковь и жалуюсь
никого мне не жалко ничего не слышно
чувств у меня как у мертвой кошки
ох и равнодушная же я птичка

а сердечко-то почему-то волнуется
стучит себе что-то тупо
так я достану из морозильника мясо
и приложу ледяное к беспокойному месту

ну чего ты разволновалось дура
короток век у птички
так что пой свои дурацкие песни
зарабатывай свои крохотные деньжонки
к людям повернись передом а к лесу задом
жопа ты или птичка

Александр Бараш - Мария Египетская

Ну, была блудницей, песни пела,
пить вино любила допьяна.
Страшное, помилуй боже, дело —
счастья много, а она одна.

Кто глядел в глаза ее пустые —
утопал в прозрачном их меду.
Там грехи, как свечки золотые,
самовозгорались на свету.

Как-то утром в солнечном тумане
в Палестину уходили корабли.
А паломники такие были парни —
захотелось оторваться от земли.

Мачты не от ветра там скрипели,
не от волн стонал соленый борт —
Легкие, без сил, с ознобом в теле
богомольцы вышли в яффский порт.

В переулочках Святого Града
эта египтяночка была
каждому желавшему награда
лишь за то, что мама родила.

А когда ей истина открылась,
с той же пылкой нежностью она
в полное безлюдье удалилась,
сорок лет в пустыне провела.

Ее тень в полях за Иорданом
до сих пор встречают, говорят,
в полдень, когда дремлет козье стадо,
пастухам являлся ее взгляд.

Слаще он, чем финик йерихонский,
карий, и с лучистым ободком.
Его видеть — как смотреть на солнце,
все плывет и светится кругом.

Всем любителям поэзии на заметку

Как пользоваться Telegram после его блокировки - инструменты: https://goo.gl/WKBWC7

Дмитрий Гаричев - девочки

шестипалых и впалых таких, что плечо проходило сквозь,
их оставили нам на расклёв на последний год.

мы подмешали в куртки и сумки им
висмут учебный, назначили не таясь
греческие и латинские клички на чётный-нечётный день.

освобождённые от стрельбы и лыж,
мы писали к ним в библиотеке конченые стихи,
глядя вниз, как они волокутся в грязном снегу.

цензорской линзой, если солнце являлось в класс,
мы поджигали их перья, не убранные в воротник.

протаскав их в бесплатном танце на выпускном,
мы поступили в алмазные вузы страны,
чтобы дойти до огней торгпредств, пропаганды и впк.

но и когда люди с именем, добрые к нам,
обещали надёжную помощь в любой нужде,
мы ни разу не разрешились сказать о них.

спите счастливо, лена и лера к.,
в третьем ряду ближе к выходу, пусть это всё
будет за наш навсегда незакрытый счёт,
пахнут жжёные перья, и лишние пальцы свербят.

Алексей Цветков

* * *
было третье сентября
насморк нам чумой лечили
слуги ирода-царя
жала жадные дрочили
опустили всю страну
поступили как сказали
потный раб принес к столу
блюдо с детскими глазами

звонче музыка играй
ободряй забаву зверю
если есть кому-то рай
я теперь в него не верю
со святыми не пойду
соглашаюсь жить в аду

в царстве ирода-царя
кровь подсохла на рассвете
над страной горит заря
на траве играют дети
все невинны каждый наш
я предам и ты предашь

4 сентября 2004 г.

Санна Карлстрём

***
Карл Николаев сидит, подключенный к электропроводам в Ленинградском университете.
В музее восковых фигур Вольф Мессинг погружается в кататонию,
Неля Михайлова водит руками, будто дирижирует невидимым оркестром. Изо дня в день.
По столу скользит спичечный коробок с космическим кораблем на этикетке.

_
перевод с финского Э. Иоффе

Михаил Кузмин - Троицын день

Пела труба; солдаты ложились спать;
Тихи были сады с просторными домами.
Куда я пошла, не спросила мать,
А я сказала, что иду за цветами.
У берега качалась лодка.
Хватит ли денег? боюсь опоздать!
Матрос сказал мне: «Садись, красотка,
Свезу и даром, — велишь подать?»
Теперь уж близко, скорей, скорее!
Милая звезда, погибнуть не дай!
Ты с каждой минутою все зеленее,
Крепче, крепче мне помогай!
Вот и подъезд. Неужели опоздала?
Глупое сердце, в грудь не бей!
Слышались скрипки из окон зала,
В дверях смеялся высокий лакей.
Но вот показались рыжие лошадки...
Зачем, зачем он так хорош?
Зачем эти минуты так горьки и сладки
И меня бросает то в жар, то в дрожь?
Вышел из экипажа... легка походка,
Прошел, не глядя, шпорами звеня.
Верная звезда, верная лодка,
Вы и сегодня не обманули меня!
Дома все спят, трещит лампадка.
Утром вставать будет такая лень!
Цветов я не достала, это, конечно, гадко;
Без цветов придется встретить Троицын день.

_
1911

Владимир Гандельсман - Блокадная баллада

Жили мы на Шкапина, трое в комнате,
улица вела к вокзалу, вокзал к стране,
улица промышленная в саже-копоти,
мать, мы с братом, отец на войне.

В память невеликую мою, утлую
врезалось: воронка, мы с соседом моим
смотрим, как откачивают воду мутную,
воду мутную, вдвоём стоим.

После — голод, крошки хлеба не выклянчишь —
трупы сплошь — на тротуаре, на мостовой,
я боюсь покойников, но сердце выключишь —
и живёшь как мёртвый, но живой.

Штабелями складывали их в загоне
у вокзала нашего, помню, что когда
одного несли — в нём булькала, как в бидоне,
переливалась внутри вода.

Что ужаснее мора многолюдного,
от ранений лучше погибнуть пулевых,
но в сраженье, а не от голода лютого
от нехватки плодов полевых.

Жили мы на Шкапина, двое в комнате,
мать пристроила брата к добрым людям, след
затерялся надолго в военном грохоте,
а нашёлся через тридцать лет.

Животину выпятивши рахитную,
помню, как девчонка плачет, щёки дрожат,
что отец лежит, лежит да под ракитою,
а над ним что вороны кружат.

Многого не помню, мал я был годами,
к третьему лету войны начал доходить,
тетка Люда съесть меня предлагала маме,
людоедка, что и говорить.

Плач недавно я читал Иеремии,
и когда на это наткнулся, весь притих:
руки мягкосердых женщин детей варили,
чтобы стали пищею для них.

Словом Господа всё земное сдобрено,
тех, мол, и наказываю, кого люблю.
Значит, нас любил Господь как-то особенно,
Да. Особенно. Вот и терплю.

Виктор Ширали (1945–2018)
ЛЮБЛЮ МЕТРО

По эскалатору метро взлетали лица,
И было каждое, как голубица,
Светло
и проносилось мимо кратко,
Как будто запускал их снизу кто-то.
Люблю метро
За это,
А еще за то, что там
Одну тональность обретает гам,
А в поездах перерастает в гул,
И слов не разобрать,
И только губ
Движение пытаешься понять.
Все мы напоминаем там одну
Стремительно гудящую струну,
Отчаянно она напряжена,
И с низких “у-уу...” взвивается до “а-аа!..”
И гасится шипящими дверей.
И всё.
Дорога длится полчаса...
Всплываем на поверхность,
Тонем в ней,
Разъединяя наши голоса.

_
1968

Геннадий Каневский

[***]
...с чернильным пятнышком вот тут
(лосев)

они были золотом из-под стражи
квадратных родственников, и даже
нетрезвых свойственников, и всё же
доныне - всего дороже.

они были шорох за занавеской,
запретный двор в голубином плеске,
ночной фонарик под одеялом
и путь капитана блада.

когда пришлют одного с рогами,
двух - с опереньем и сапогами,
и скажут медленно обернуться
и не захотеть вернуться,

в крылатом сонме моих соседок
покажешь в щёлочку напоследок?
кого тут так возбуждала нежность
и неприспособленность к жизни?

Евгения Риц

***
И те, кого создал
Мужчиной и женщиной,
И те, кого создал
Суховатой бумагой
Влажной местами
Ладонью,
Равно тащили ношу свою оленью,
Кожу свою дюгонью.
Все пахло сначала лесом и плотью,
А после — углем и нефтью.

Будут рыбой полны берега до неба,
Будет пеной полна вода.
Раскаленный язык коснется сначала нерва,
И только после — дупла, гнезда.

Отзвонится ландыш в руках старухи,
Вот такой вот субретки, цветочницы новых сред.
Все это держится только на страхе,
И ходит по струнке
Смерть.