Алогритмы

Юлия Немировская

***
Мало у меня дней
много у меня книг
Думаю зачем мне
разве только в тот миг
когда бег дней прекратится
из каждой вылетит птица
Из Шекспира щегол
из Гюго горлица
из Чехова ореховка
Вертишейка
из Мандельштама
клест из Клейста
Душу потянут за нити строк
из них образуя сеть
помогут взлететь
выше клекота свиста взмаха ресниц
небесного птицелова
в синее
где шелестит страницами
родное
тихое
слово

Григорий Стариковский

***
говорить на кровельном, пригородном, с накипью
ржавчины, одноярусном, снегоуборочном, —
тусклым наклоном лестницы,
легкостью алюминия.

речь — это бедная вещь шерстяная,
носи её вместо варежек, шапочки
лыжной, обмотай свое горло
словом дальнего следования.

Михаил Яснов

МЫ И ПТИЦЫ

Мы птиц проходим,
Всё, как есть, —
Строенье, оперенье,
И что, и сколько могут съесть,
Полёт их и паренье.

Мы птиц проходим.
А они —
Они нас пролетают,
Глядят на школьные огни
И знать про нас не знают.

Живут среди ветвей густых,
Своих птенцов выводят,
Покуда школьники про них
Каракули выводят.

Вот если бы наоборот —
Летали мы на воле,
Тогда они бы круглый год
Нас проходили в школе:

О чем болтаем, что зубрим,
Что в переменку съели,
С кем подрались:
А мы бы им
Чирикали и пели!


ПЕЙЗАЖ С ЛУНОЮ

Нас подозвал торговец
Воздушными шарами.
Упрашивать не надо —
Мы подбежим и сами.
Прохладная монетка,
Увесистый кружок.
— Мне красный и зелёный!..
— Пожалуйста, дружок!

А вот стоит торговец,
Торговец пирожками.
Он принимает деньги
Горячими руками.
Он поддевает вилкой
Хрустящий пирожок.
— Мне с мясом и капустой!..
— Пожалуйста, дружок!

А вот идёт торговец,
Торговец облаками.
Он раздаёт задаром
Всё, что парит над нами.
Какой же он торговец,
Когда за просто так?
Он вовсе не торговец —
Забавник и чудак.

— Кому дворец и замок?
Кому пейзаж с луною?
Кому лужок и поле
С туманной пеленою?
— Мне! Мне дворец и замок!
— Мне поле и лужок!
— А мне пейзаж с луною!..
— Пожалуйста, дружок!


ЧУДЕТСТВО

В Чудетство откроешь окошки —
Счастливень стучит по дорожке,
Цветёт Веселютик у речки,
И звонко поют Соловечки,
А где-то по дальним дорогам
Бредут Носомот с Бегерогом...
Мы с ними в Чудетство скорее войдем —
Спешит Торопинка под каждым окном,
Зовёт нас глядеть-заглядеться:
Что там за окошком?
                  Чу!.. Детство!

Виталий Пуханов

***
Всё погибло – Москва и Саранск,
Петербург и Челябинск железный.
Ты остался один, Мухосранск, –
Нелюбимый, чужой, бесполезный.

Больше нечего в мире любить:
Отступили враги, обманулись,
Промахнулись, не стали бомбить.
Вот и мы из похода вернулись.

Мухосранск, Мухосранск, Мухосранск,
Я тебя вызываю из бездны.
Лондон? Девушка, будьте любезны:
Мухосранск, Мухосранск, Мухосранск!

Елена Сунцова

***
В долине рек, мостов, воды,
в краю забытых кораблей
полузнакомые следы
звериных троп, самих зверей.

Крошится молния, синей
чернильного карандаша,
и, как к причалу, лодка к ней
привычно тянется, шурша.

В потёмках привязи ища,
охотно дашь перечеркнуть
за тканью мокрого плаща
не груду дров — живую грудь.

Кто тут упал? Возможно, ты,
ты ждёшь, что встать дадут тебе,
но камышовые коты
гуляют сами по себе.

Николай Звягинцев

***
Маша выходит и говорит:
«Какое счастье, что дом горит.
Спасибо всем, кто уже отведал
Эту дурашливую чехарду,
Как я палила из револьвера,
В поезд запрыгивала на ходу.

Вместе со мной утонул Титаник.
Мои друзья из стекла и стали,
Нас в янтарь невозможно скоро
Вместе музыка заключит,
Но я вернусь к вам со дна морского
Делать песочные куличи.

Пусть совершённое совершится,
Люди помирятся по мелочам,
Горн и пишущая машинка
Из всех примерочных зазвучат.

Наша жизнь весела, как выстрел.
Сквозь бутылочное стекло
Лошадь с мордой творца-кубиста,
К вам выходящая на поклон.

Вверх посмотришь — а с неба камни.
Руку вытянешь — там вода.
Привет от девочки американки
В короткой белой туда-сюда».

Саша Мороз

***
рыжая рубашка, снятая с цветка,
чем-то выпачкана. стыд.
глагол, еще глагол, сон.
мощи над цветком.
хрупкие кости трутся о камень
стон — это цикл. глагол. бык над цветком.
мокрые пряди прилипли к спине,
она стоит задом к волнам.
«кто это — бык?»

Виктор Соснора (1936-2019)
НАЧАЛО НОЧИ

Над Ладогой пылала мгла,
и, следовательно — алела.
Зима наглела, как могла:
ей вся вселенная — арена.

И избы иней оросил.
(Их охраняли кобелями).
И ворон,
воин-сарацин
чернел,
налево ковыляя.

И кроме — не было ворон.
С ним некому — соревнованье.

Настольной лампочки лимон
зелено-бел.
Он созревает.

И скрылся ворон...
На шабаш
шагала ночь в глубоком гриме.

Искрился только карандаш,
не целиком,
а только грифель.

Григорий Галкин (1986–2019)

шкап

вчера в лесу нашли заболоченный шкаф
вчера домой принесли измученный шкаф
и долго искали в нем двери -
ложились на нем ночевать
столбом он стоял - Заболоцкого шкаф
мы думали печку топить - заколоченный шкаф
себя отстоял -
мы оставим его у себя
вчера мы нашли - вчера потеряли опять
искали диван - отыскали мы шкаф без дверей
в осеннем лесу двустворчатую подцепил
наш друг пневмонию -
мы оставим его у себя

Игорь Булатовский

***
Шарканье жестяной лопаты
по льду: шарк, шарк, шарк.
В семь утра, чем богаты,
тем и рады шуршать
эти поскребыши ночи
в мягком еще мозгу,
как шаг слуховых отточий
вместо слов «не могу» –
ни спать уже, ни проснуться,
только просунуться мозгом туда, где
под ударами секундного кнутца
шаркает жесть по мертвой воде.

Осип Мандельштам

***
С розовой пеной усталости у мягких губ
Яростно волны зеленые роет бык,
Фыркает, гребли не любит — женолюб,
Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо
Да повстречается морской колючий еж,
Нежные руки Европы, — берите все!
Где ты для выи желанней ярмо найдешь?

Горько внимает Европа могучий плеск,
Тучное море кругом закипает в ключ,
Видно, страшит ее вод маслянистый блеск
И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О, сколько раз ей милее уключин скрип,
Лоном широкая палуба, гурт овец
И за высокой кормою мелькание рыб, —
С нею безвесельный дальше плывет гребец!

Эжен Гильвик

***
Когда не станет меня на свете,

На плечи скал навалится
Новое бремя,

День, тревожнее, чем всегда,
Потянется к морю.

Может, пчела к цветам
Своей полетит дорогой,

Но цветы будут больше ценить
Росы прозрачную тяжесть.

Грязь в колеях будет прохожих ждать
Уже не с таким нетерпеньем,

Будет больше бояться солнца
Дно соседней каменоломни.

Вам будет меня не хватать:
Я связывал вас друг с другом.

Кто будет теперь заполнять
Пропасть, лежащую между вами?

Все вы будете
На меня в обиде,
Что нет меня с вами.

_
пер. с французского М. Ваксмахера

Алексей Сальников

***
Межсезонье забито такими глухими ночами,
Что забитые ночи безвылазны сами собой,
И знакомые длинные руки дают на прощанье
И на ножках коротких тихонько уходят домой,

Растворяясь в натуре. Она, тяжела и бесцветна,
Постепенно становится рыжей, такая лиса,
Что глядит на людей без любви, но с печалью, и это
Не печаль настоящая, а выраженье лица.

Мария Клинова

***
          л. в.

всход внутри предиката
диктует иные порядки, и вещи ложатся, как если бы
всё, разрастаясь вовне, уходило из этих систем.

всполох сбивает нас с ног,
притом нам хорошо, так как мы исчезаем.

здесь никто никого называет,
и я вижу тебя постоянно, как если б трава
вырастала на наших телах.

Евгения Риц

***
Брат Олежек,
Блат олешек,
Плат орешек –
Сколько платьев у дерева,
Листьев у доски,
Из которой нарежут пешек
Земляные глинистые пески,
Гнилистые мостки
Не скрипнут, но хлипнут
Всей своей влагой, впившейся в волокно –
Корень пил её, и она впилась,
Ствол сосал её
Лип-
Кую сласть,
А теперь ветер и песок
Тоже пьют её, как сок,
Давным-давно
Люди были деревьями,
А деревья были людьми,
Как мошенники на доверии
Тёрлись ласковые дымы,
Они тоже были, как ствол и крона,
А их корни росли в печах.
Все росли, одного Закона
Всем хватало. Но вот печаль
Не хотела быть деревом, не хотела быть братом,
А хотела быть лодкой в таких печах,
Где бы правым и виноватым
Каждый сам себя назначал.
И была она так прозрачна,
Так светла была, что за пар
Её принял любой палач, но
Не тот, кто ещё не пал,
Кто жил сам на глубоких ветках
И смотрел высоту пустот,
Брат Олежек,
Блат олешек,
Плат орешек
Охотник меткий
И всегда попадает в рот.
Когда люди были деревьями,
Но деревья уже без сил
Голосили, и староверами
Их назвали, он нас простил
И сорвался плодом и азбукой,
И пророком и вещуном
Его голос сухой, неласковый
Пошевеливал в каждом дно,
И, наверное, кто-то заново
Пожалел и не стал бы жечь,
Как кора пожимает ранами
Изнутри дровяную печь,
Но печаль стала новой азбукой,
Угловатой и нефтяной,
Оттого он всегда опаздывал
За горючей её спиной.

Ян Сатуновский - Поэзия

Я вам говорю: чудес не бывает.
Меня
ветрянкой называют.
А я не ветрянка,
а Черная Оспа.
Когда вы поймете, будет поздно.

Александр Ожиганов (1944-2019)

***
Очнуться, выйти на зачумленном кольце.
Жизнь отвратительна. Особенно в конце.
С начальной грамотой утрачивая связь,
вмерзают мамонты в аттическую вязь.
Еще не замерла кровь, не успела слезть
с колоды мрамора дорическая шерсть.
Но бивни выбиты. Сдирая алфавит,
откроешь в глыбе ты гиперборейский стыд.
На самом деле мы найдем летейский луг:
Весь асфоделями зарос трамвайный круг.

Владимир Гандельсман - Элегия. Воплощение

Меня, со всеми мыслями моими
и чувствами извивчиво живыми,
как червь, как ветвь, как Критский лабиринт,
где нить горит,
меня, вольфрамовой молниеносной нитью
спасённого, прошьёшь какой-то гнитью?

Мою, со всей листвой и хвоей леса,
где пёстрые мелькают гирьки веса,
пощёлкивая, плача, хлопоча,
где, как парча,
вбирает солнце земляничная поляна,
жизнь распылишь, чтоб стала неслиянна

сама с собой, с великолепьем тождеств,
когда в кругу божеств, а не убожеств
я то, что предо мной? – Вот чайный куст,
он многоуст
в своём цветении, он кожист, острозубчат,
а вот ночной корабль, дымящ и трубчат.

Я, подходящий к линии прибоя
ступнёю тронуть вещество припоя,
запечатлённый мальчик, птичья кость,
берущий горсть
песка зернистого, текущего меж пальцев,
я буду вычеркнут из постояльцев?

Корабль плывёт, вода черна, Эвксинский
Понт, а внутри – мир аурелий склизкий,
и звёзд морских, и пурпурных ежей,
шесть падежей,
три наклонения, глагол, предлог, причастье,
пиши в тетрадь, вот слово есть: запястье.

Ты помнишь ли его, из-под манжета
оно виднеется в загаре лета,
а там любовь и солнечный удар,
а там базар,
пропахший паприкой, колендрой, сельдереем,
а там зима пыл охладит Бореем.

Меня, с моею памятью, столь цепкой,
что если я задуман мёртвой щепкой,
то для чего ноябрь, снег в фонаре,
лиса в норе,
подлунные поля, как простыни льняные
из синьки, и оконца слюдяные?

Так въесться в мир, как в мир себя врезает,
зигзагами, как будто разгрызает
пространство, в снеговую канитель
одевшись, ель, –
всходя, над ярусом надстраивает ярус, –
в два профиля неколебимый Янус!

Так впиться в мир, чтоб он в тоске прицельной,
меня увидев с ясностью предельной,
как я – его, меня не отпустил, –
каков настил! –
дощатый, хвойный, ледяной, морской, небесный,
любой – ты без меня пустой и пресный!