Психо и Я. Страница 2
299
@psycho_and_me
Психоаналитические теории, кино и сериалы
-
Психо и Я
В сериале “Разделение” органично уживается два мира, радикально непохожих друг на друга по части формы, но удивительно близких по части содержания. Офис, тоталитарное, белое, громоздкое пространство, и внешний сонный мир, словно созданный из остатков театральных декораций. Два этих измерения, по ощущениям, не соотносятся друг с другом во времени: в офисе все слишком ретро-футуристично, а снаружи, кажется, конец 00-х. Эти разные пространства переживаются одинаково болезненно, оба – безлюдны, пусты, безжизненны, в них холодно до мурашек, сдавленный, тоскливый воздух разливается за пределы экрана, будто вот-вот поглотит наш мир, если не уже. Из-за пройденной процедуры разделения, героям самим непросто ориентироваться в этих пространствах, они постигают два мира разъединенными кусками сознания и памяти. Попадая в стены офиса, сотрудник забывает свою внешнюю жизнь, буквально подключаясь к своей трудовой идентичности. Его подвижное и пластичное сознание перебежками двигается от одной формы к другой, пока смелое бессознательное устало пытается соединить их воедино. “Разделение” строится на неестественности, нам смешно, когда должно быть страшно, тревожно, когда должно быть уютно. На званном семейном ужине вместо еды подают “наполняющую душу беседу”, а знаменитая своим идиотизмом корпоративная этика превращается в исток религиозной веры. Над всем этим правит психика, работающая как бы вверх тормашками: герои "спят", пока находятся в сознании, а "бодрствуют" в бессознательном, хотя к нему напрочь перекрыт доступ. Сон на рабочем месте запрещен. Настолько крутой сериал, что я пересмотрела его почти трижды, а написала дважды! Сегодня вышел мой полноценный гид по сериалу. В нем я проанализировала эстетику лиминальности, озвучила основные загадки шоу, вспомнила пару кинематографических отсылок. О психоанализе решила умолчать, все же лучше самому взглянуть на то, как создатели сериала интерпретировали человеческую, несвободную душу. А неделю назад я поделилась подборкой американской готики, в которой подробно остановилась на сюжете "Разделения" и подготовке авторов шоу к съемкам www.pravilamag.ru/enterta…hou-goda -
Психо и Я
“Бэтмен” Мэтта Ривза безнадежно тоскливый. Шансов на спасение Готэма нет, беззаконие и ложь стали его кровеносной системой. Главный супергерой - никому ненужный монстр, но так хочется его пожалеть. Делюсь своими мыслями о фильме в статье: https://seance.ru/articles/batman-dead-inside/ “Прямо под мостом прорвало брезент… животных я поймал и сделал своим зверьем. Питаюсь я травой, и капельками с крыш, есть меня – окей, ведь я ничего не чувствую.” -
Психо и Я
Море спокойствия: будущее, группа астронавтов прилетает на исследовательскую базу на Луне. В громоздких в своей фантастичности лабораториях прямо на людях исследовались свойства лунной воды. В ходе экспериментов удалось выжить только одной дикой жительнице станции, девочке-Маугли, вся станция мертва. Случилась авария, а силовики с оружием перекрыли всем ученым выход к спасению. Астронавты, прибыв на станцию, пытаются определить удастся ли еще спасти человечество от засухи? Но куда более мрачным вопросом оказывается тот, на который не находится ответ. Например, как их близкие могли убивать во имя науки? Опасный путь новой команды реабилитирует моральный крах их предшественников, один герой жертвует собой ради спасения остальных, а в перспективе – будущего человечества. Пусть НИИ в космосе или корабль Ностромо - навеки несбыточный фантазм капиталистов, но где как не посреди космического ЧП, стоит искать границы человечности и способы преодоления индивидуального или коллективного? 
-
Реклама
-
Психо и Я
В сюжетах о космосе, инопланетных вторжениях мне нравится как создается ощущение изоляции, несмотря на открытость пространства. Замкнутый корабль, бороздящий чернеющие просторы, омываемые звездами, или наша уединенная планета, с которой даже если захочешь – не выберешься. В таких декорациях одиночества тем более ощутима человеческая беспомощность, тем заметнее путь ее преодоления. Героям, запертым в космосе, приходится бежать с корабля, хитростью оставив в нем инопланетного монстра, выбираться из временной петли, или мертвой планеты, выгонять с родных земель захватчиков, прилетевших на НЛО, а после – восстанавливать изолированность планеты от космической жути. А еще можно самим стать захватчиками. Или, например, закрыться от всего внешнего и с упоением мчаться на встречу к неизбежности – к пылающим светилам. Из этого столкновения двух систем, открытой и закрытой, складывается неплохой сеттинг, который сам подталкивает героев на то, чтобы задать пару важных вопросов, поразмышлять о греховности империализма, чудовищах-капиталистах, разрушенной экологии, матери Гее в образе Рипли, задуматься о причинах жестокого поиска новых податливых к покорению мест, обязательно далеких от Земли, чтобы ничто и никогда больше не могло напомнить о стремном прошлом человечества. В изоляции и открытости корабля и космоса всплывает конфликт личного и коллективного: появляется шанс определить на что готов пойти один, когда на кону желания других. Астронавты отправляются в путь с глобально важными целями, или заданиями корпораций, как бы исполняющих мечты всего человечества. Например, пробурить метеорит, или истребить население какой нибудь стратегически важной планеты, найти новую форму жизни и дать землянам шанс на очередную научную революцию. И любое ответственное задание в космосе требует сухого, методичного выполнения работ, чему противится сам коллектив. Ученый путается, механик пренебрегает правилами, какой-нибудь пилот излишне любопытен, короче, из команды не выстраивается единый механизм. Разобщенность в действиях или в деталях здесь играет значимую роль, позволяя случиться событию. Событием становится жест, отбрасывающий бюрократическую методичку, ставящий жизнь одного на ту же ступень, на которой стоят жизни большинства. Еще возникает жест, требующий от героя взять ответственность за свои решения, отбросить идеологический фрейм, к которому тот привязан, разорвать невидимое корпоративное рабство, сорвать дорогостоящую операцию ради бесценной и святой жизни. Типичный троп: есть герой, ответственный за безопасность шаттла и команды, тот, который наперекор высокоморальному мнению большинства, приказу капитана осмеливается запереть дверь с человеком, зараженным чумой, жутью, и сказать: “нет, мы не можем войти в комнату с инопланетным организмом, там опасно”. Но другие его отталкивают от двери, забирают ключи или громко осуждают, ведь в пекло методички, необходим новый, человечный закон, корпорации остались на Земле, но демократия то "за нами". И вот, она, оправдываясь, переобуваясь, пытается предъявить устами киношного астронавта землянам простую истину: жизнь и желание меньшинства, одного единственного глупца или неудачника, которому повезло оказаться рядом с космической тварью, – так же священны, хотя бы слышимы. Запирающий и отворяющий в космосе – оказываются морально равнозначны друг другу, и тот и другой пытаются спасти, и оба понимают себя как жертв режима. Оттого в их ситуации, режим интерпретируется в ужас, требующий тяжелого замка или петли. А одиночество остается непреодолимым. Герой один, а зло непобедимо. -
Психо и Я
Сегодня особенно нужны смыслы, честные мысли, дискуссия, язык, но самих слов остаётся все меньше, эмоции и чувства переполняют, и трубить хочется только личные лозунги. Поэтому, вместо самоцензуры и молчания, я лучше прибегну к цитатам. В духе времени о войне и смерти... (1915), З.Фрейд о Первой Мировой войне : Народы в общем и целом репрезентируются государствами, которые они образуют; эти государства — правительствами, которые ими руководят. Отдельный представитель народа может в этой войне с ужасом констатировать то, что уже иной раз бросалось ему в глаза и в мирное время: государство запретило индивиду совершать несправедливость не потому, что оно хочет ее упразднить, а потому, что хочет ее монополизировать, словно соль и табак. Воюющее государство позволяет себе совершать любую несправедливость, любое насилие, которое обесчестило бы отдельного человека. Оно пользуется в отношении врага не только дозволенной хитростью, но и сознательной ложью и преднамеренным обманом, причем по степени это, похоже, превосходит все то, что делалось в прежних войнах. Государство требует от своих граждан крайнего послушания и самопожертвования, но при этом объявляет их недееспособными посредством чрезмерного утаивания и цензуры сообщений и выражения мнения, делающей расположение духа интеллектуально подавленных людей беззащитным к каждой неблагоприятной ситуации и любому спутанному слуху. Оно освобождается от ручательств и договоров, которыми он связало себя в отношении других государств, безбоязненно сознается в своем корыстолюбии и стремлении к власти, которые отдельный человек должен затем одобрить из чувства патриотизма. Перевод с нем.: Боковиков А.М. #нетвойне -
Психо и Я
боль, стыд и страх. больше ничего. вспоминаю отца, прошедшего всю войну с первого дня до последнего, дважды раненого, он знал, за что он воевал - за мир, за родной дом, за любовь к моей маме. Теперь..., да, логично, согласно Шреберу, Гваттари, Делезу, Канту, да, именно к этому все и шло, и вот пришло, и вот я сгораю от стыда и ужаса. и вот я не знаю, как смотреть людям в глаза. и я, правда, не знаю, как я сегодня пойду в институт, знаю, что должен идти, но не могу. я не знаю, как я буду ходить на факультет, хотя не думаю, что ему долго осталось. я не в состоянии ничего делать. когда смотришь кино, "Летят журавли", то видишь, как у этих чудесных ребят были планы, но 22 числа, все планы закончились. я не могу больше ничего писать. есть слезы, слов нет. -
Психо и Я
Полгода я читала новости, ругалась с телевизором, штудировала разные СМИ. А теперь, когда политические лозунги, метафоры и гипнозы добиваются своих целей, мне уже просто нечего сказать, но есть о чем подумать. Парочку мыслей удалось уместить в небольшой лонгрид #биополитика #агамбен #власть -
Психо и Я
Минутка тревожного пессимизма. Что если люди – сублимация божественного страдания? В “Конспирология против человеческой расы” Томас Лиготти - мастер ужасов и странной прозы, известный антиналист, анализирует трактаты П. Цапффе, Ф. Майнландера, тексты Г.Ф. Лавкрафта и многих других представителей философского пессимизма и авторов ужасов, на наличие идей радикального сопротивления жизни. Лиготти волнует, что ужас, тревога – гораздо реальнее, чем сам человек потому, что это все, с чем мы всерьез можем иметь дело. Хотя фраза “жизнь – страдание” – воспринимается не как факт, а как философская страшилка на ночь, “которую каждый из нас наутро забывает”. Агония из чувств, страхов, эмоций и вечно меняющихся состояний души подавляется, скрываясь за маскарадом из выдуманных на ходу позитивных конструктов, главное, продолжать это положительное сопротивление! Вот для Лиготти все очевидно: сознание — ошибка природы, обрекающая человека на мучения. Сознание стремится к расширению, но клетка, в которую оно распределено, ограничена “прутьями” из кожи, плоти и жидкости, некуда вырваться - довольствуешься компанией собственных представлений. Трагичность этой "ошибки природы" узнается, когда приходит понимание, что за появлением на свет автоматически не следует никакой цели или сверхзадачи, в рождении есть факт, но причины и следствия придется искать самому, в ужасе и судорогах. Выход прост: поверить, что существование - ценно само по себе, а беспокоящий и пугающий предел когито: “где смысл?” можно проигнорировать. Сознание, как биологическое “затруднение”, можно перехитрить. Например, Цаффе видит несколько механизмов "зомбификации" сознания и устранения в бессознательное тревоги: изоляция пугающих мыслей и идей, якорение - закрепление в Боге или в институциональных “истинах”. Думать о Боге, законе, семье, стране, долге, не думать о своем, а думать о ближнем, о родине, о прошлом — безопаснее. Отвлечение посредством взгляда в телеэкран, в книгу, фиксации на достижении успехов. Последнее – сублимация, которую Лиготти понимает на свой манер: “делание страха видимым”. Он пишет: “Выпуская на поле хитрость и мастерство, мыслители и художники перерабатывают самые деморализующие и нервирующие аспекты жизни в произведения, в которых худшие людские судьбы представлены в стилизованной и отстраненной манере как шоу, развлечение.” А значит, если человеку настолько мучительно справляться с сознанием – источником всех трагедий и ужасов, что он прибегает к анализу своих страхов, чувств и энергии посредством распределения оных в вымышленных мирах, то, может, человек и сам является производным подобной мыслительной игры? Бог, обладатель громогласного, абсолютного, творящего сознания, должно быть, так же пребывает в поиске собственных причин, или в тревоге пытается приглушить собственный голос, что если его растворенная в пространстве жизнь, еще более ужасна? Может так мы должны трактовать страдания человечества? Как следствие сублимации Бога, его сделки с собственным страданием, или банального незнания чего-то кроме вселенского хоррора и тревоги пустоты. Лиготти резюмирует свой трактат интригующей фразой: “рай и ад – всего лишь два отделения одной монструозной бюрократии”, одного монструозного вымысла и заговора человека против самой своей природы с целью устранения единственно честного и правдивого чувства ужаса жизни через веру в возможность вечности, что все не случайно. #Лиготти #пессимизм -
Психо и Я
Очередной проект про угрозу из космоса “Invasion” 2021 заканчивается сценой замирания. Мы смотрим на взгляды героев, охваченных зрелищем опускающегося на Землю космического корабля. Возникший в небе инопланетный замок (“wajo”), как das Ding, прорывает реальное, занимая место между нашим внутренним биосферическим миром и внешним холодным космосом. Планета как глобальное бессознательное оказывается восприимчивой и хрупкой к влиянию внешних сигналов существования реальности за ее пределами. Вспоминается Славой Жижек, и его анализ лакановского понимания das Ding. Появление Вещи/das Ding знаменует капитуляцию символического, Вещь не схватывается языком, остается пустым местом, вокруг и около которой образуется все, что только можно. Вещь не вписывается в историю человека или человечества, но бессимптомно присутствует пока не наступит ее молчаливое, тоталитарное время. Обращаясь к понятию “двух смертей” Лакана, “биологической” и “символической”, Жижек говорит о том, что между двумя модальностями смерти и происходит установление порядка Вещи. Одна смерть не обязательно влечет за собой другую, а значит в этом полу-смертном, невозможном к символической фиксации состоянии и стоит искать пространство, которое Вещь синтезирует для своей жизнедеятельности. В этом измерении мы и натыкаемся на монстров, призраков, и всех возвращенных с того света. Что есть монстр, если не пограничная сущность между реальностью и фантазией. Потому, кажется, наиболее явно das Ding заявляет о себе в фантастических фильмах о пришельцах. В них Вещь обретает таинственную оболочку жуткой, неописуемой внеземной жизни, переписывающей человеческую историю и все существующие о мире представления; пришелец как раз находится в пограничье между биологическими основами жизни на Земле и символическим существованием в ребяческой, но уместной фантазии о жизни на других планетах, совмещая в себе жизнеспособность в отсутствии докозательств собственного существования. События Invasion тем и интересны, что инопланетяне представлены как Вещь, уставшая пребывать в этой не обозначенной, но действующей пустоте. Внеземные твари начинают с террора, заставляя людей в страхе бежать в места, до которых das Ding еще не добралась. А пока люди бегут, геометрические пришельцы активно терраформируют, переписывают условия жизни на планете, и даже вторгаются в символический порядок потоковым сигналом из коллективного инопланетного разума. Происходит буквальная кастрация беспомощного человеческого Я. Мне показалось классным, что встреча с космическим вторжением никак не вписывается в контексты жизней персонажей сериала. Первые атаки с неба воспринимаются американцами и британцами как атака русских или террористов, смерть астронавтов на станции как следствие столкновения с космическим мусором или метеоритом. И проблема не в том, что героям сложно или невозможно вписать событие встречи с пришельцами в свою историю без попытки понять его при помощи известного опыта прошлого, но в том, что история для них уже в принципе невозможна, она исчерпала себя в момент, когда к царствию пришла das Ding. 
-
Психо и Я
Moonfall, 2022 
-
Психо и Я
В фильме “Падение Луны” герой Джона Брэдли борется с тревожным расстройством с помощью коробочки с лекарствами. Так фильм заявляет о самом себе, ведь в нем драматичный сюжет о внезапном конце света становится четвертинкой феназепама после тревожного “Don’t look up” Адама Маккея. Если Маккей шутками-прибаутками нагнетает и формирует чувство скорби по утраченному будущему человечества, фильм Роланда Эмириха явно решает обсудить целительный эффект трагедии. Два схожих сюжета: нарочное и катастрофическое игнорирование проблемы, ученые без голоса (в одном фильме – доктора наук, в другом – самоучки), и очередной гиперобъект по Тимоти Мортону, который по-видимому уже никогда не исчезнет из кинотеатров. У Маккея Земле была назначена встреча с кометой-пришельцем из дальнего космоса, но здесь угроза смертельного свидания исходит от Луны с “соседнего двора”. Помимо очевидного эстетического обыгрывания категории гиперобъекта, в фильме важную роль обретает другой спекулятивный концепт: мегаструктура, напомню, – огромное космическое сооружение, созданное при помощи технологий сверхмощной цивилизации. С нескрываемой абсурдностью происходящего “Падение Луны” вместо крика -- шепчет свое рассуждение об антропоцене и его последствиях. Без слез, без содроганий о грядущих потерях, фильм с восхищением представляет как гравитация приближенного к Земле спутника плавно поднимет океан, обрушит горы, смоет с лица планеты все наросты культуры. И в конце -- хэппи энд в духе "Армагеддона" 98 года, правда, очень больной и садистский. Астронавты возвращаются на Землю, на которой, за пару часов близкого контакта с Луной, полностью изменился климат, разрушилась вся инфраструктура, президенты стран, военные чины заживо погребены в бункерах. На фоне ясного неба, блестящего снега и под действием победной эйфории, герои с улыбкой осознают весьма зловещую истину: вот он – второй шанс человечества. -
Психо и Я
В “Эйфории” кинематографическое становится единственным возможным инструментом познания чужого опыта, пространством для откровенности. Под впечатлением от второго сезона, решила вкратце обсудить то, что происходит в этом сериале. Без пересказа делюсь своим мнением и наблюдениями в лонгриде #эйфория #делёз #кинокритика #анализ -
Психо и Я
Британский психоаналитик Уилфред Бион внес важный вклад в понимание механизма переноса, предложив два термина: “контейнер” и “контейнируемое”. Если недословно, то первое – это фигура, на которую обращен перенос, а второе – переносимые объекты, или до-представления (мысли и опыт, еще не оформленные в знание). Как известно из теории М. Кляйн, во время кормления, негативные эмоции младенца проходят путь дезинтоксикации: от переноса к интроекции, от отторжения к усвоению, от хаоса к систематизации, от страдания к удовлетворению и т.д. Но Биону не столько важно вновь осмыслять механизм переноса, сколько интересна логика отношений двух участников этого акта, ведь в нем есть много проблем, например, невозможность совместимости, несостыковки в пространственно-временном и психологическом измерении в момент коммуникации. Бион убедительно доказывает, что перенос затрагивает двоих: будучи “контейнером” субъект либо не способен разместить чужие объекты рядом с собственными (ему сложно принять, понять, сберечь поэтому в ответ он отторгает), либо он позволяет войти внутрь себя тому, чему там нет места. В это же время “контейнируемое” другого может двигаться агрессивно, расталкивая все, что в “контейнере” уже содержится, или дипломатично находить себе место в чужеродных условиях. Как я понимаю, именно в этой невозможности безболезненно совместиться одному и другому и заключено трансформирующее обоих движение, ведь спасти от катастрофы, вызванной встречей двух бессознательных и неминуемой капитуляции может только – интерпретация, как главное оружие, трансформирующее и рождающее смыслы. Именно так возникает психоаналитическое событие в экзистенциальном масштабе. Происходит изменение желаний внутри этой пары принимающего и принимаемого. Вместо желания отторгать и защищать свои границы, появляется желание и интерес эти границы открыть, соотнестись с чужим. Фишка в том, что вместо усвоения и поглощения чужих объектов, вместо захоронения, “контейнируемого”, аналитик проводит его “дезинтоксикацию”: возвращает анализанту до-представления в качестве представлений – знаний. Поэтому, возможно, главная задача аналитика заключается в производстве места встречи “контейнера” и “контейнируемого”, проявлении нежности и любви к тому, что норовит прорваться в его внутренний мир. Именно об этом Лакан рассуждает в семинарах 60-61-х гг.("Книга 8. Перенос") -- о важности любви, желании соотнесенности, без которых анализ невозможен #психоанализ #бион #любовь 
-
Психо и Я
Похоже, романы про травму начали надоедать публике. Не сговариваясь, практически синхронно два издания публикуют большие тексты о trauma plot: писатель Уилл Селф на Harper’s и критикесса Паруль Сегал в The New Yorker. В своём эссе Селф исследует влияние травмы на современную культуру и предполагает, что главными бенефициарами дискурса являются сами исследователи: придумав модель травмы, они обеспечили себя пожизненной работой по наблюдению и интерпретированию. В статье Нью-Йоркера подвергается критике литературный сюжет о травме. Предполагается, что современное увлечение СоТ истекает из всепоглощающей веры, что травма повсеместна и любой опыт вне зоны комфорта может быть расценен как травматичный (“один и тот же диагноз ПТСР может быть и у военного преступника, и у его жертв, и у журналиста, написавшего об этом репортаж, и у потомков жертв, и даже у историка, изучающего это преступление столетие спустя”). Сведение персонажей к их травмах, представление их как ходячих манифестаций диагноза – это суживает, обедняет и выхолащивает литературное произведение (тут приводится множество примеров такого и на телевидении (Тед Лассо, Вандавижн, Дрянь), и в литературе, особая остановка, конечно, на “Маленькой жизни” – a fine example of trauma porn). Травматичные расстройства постепенно проделали путь от того, чего надо стыдиться, до – пусть не предмета гордости, но – некого источника аутентичности, подлинности. Я испытал травму, значит я настоящий, я ценен. Аутентичность же всегда почиталась в мире искусства, и тут социальный тренд пересекается с производством и выводом на рынок художественной литературы. В итоге, говорит критикесса Нью-Йоркера, СоТ уплощает, искажает, сводит персонажей с их сложным прошлым – к симптомам, предлагает простые и утешительные моральные ответы, а также забирает у читателей радость незнания персонажа, давая взамен примитивную линейку: о, в прошлом что-то плохое случилось – значит, у персонажа травма и всё про него уже понятно. Ты взвешен на весах и найден очень травматизированным. -
Психо и Я
Хочется делиться с вами интересными находками из разных областей, не всегда удается отрефлексировать изученный и отсмотренный материал, так что решила иногда публиковать подборки, вместо полноценных лонгридов 1. Статья Аленки Зупанчич “Половые различия и онтология” в Лаканалии #29 от 2018 года. О том, что на уровне психики не существует пола, либидо не про бинарные опозиции, по крайней мере до тех пор, пока не попадет под воздействие означающих “Ничто в (человеческой) сексуальности не является естественным, и менее всего – сексуальная активность исключительно с целью размножения. Нет никакой «сексуальной природы» человека (как нет и «сексуального естества»). Проблема с сексуальностью заключается не в том, что это некий остаток природы, который не поддается окончательному приручению..” 2. Издательство Логос в прошлом году выпустило сборник статей посвященных СПИДУ, пандемии и медицинскому Другому. В статьях авторов представлены рассуждения о том, как СПИД связан с коллективным переносом (С.Зонтаг), как эпидемия превращается в ресурс биополитики (Д. Комарофф, Г. Игнатенкова, Д. Аронсон, Д.Тестов), как методы политической регуляции и медицинского контроля усугубляют ситуацию, а вместо образования и просвещения общества вменяют деградацию, разобщенность и дезинтеграцию. Страшно интересно каким будет мир будущего в пост-ковид эпоху? Наступит ли этот долгожданный “пост” или мы сразу проскочим в какой-нибудь мета-ковид? Пугает то, что с начала 2020 психиатры и психотерапевты систематически публикуют результаты новых и новых исследований, доказывающих явное воздействие Covid-19 на развитие депрессии и запуск психических расстройств, но ужас еще впереди. Возникший био-социально-психологческий неолиберальный кризис еще успеет прострелить в каждом из нас отдельную дыру в мозгу, просачивая в нее новые и новые дискурсы, новые и новые техники по саморегуляции. 3. Выпуски “Радио Моргиана” об антропоцене, медитативно рассказывающие об ужасах будущего, в котором жутким будет не только “привычный” нам Unheimlichkeit, т.е. искаженные подменыши “домашнего” и знакомого, а в целом отсутствие какого-либо возвращения объекта, даже в искаженном виде. Как, например, невозможность вернуть вымершие виды животных, или птиц, некоторые голоса которых биологи еще успели записать на диктофоны, а значит хотя бы их щебет сможет зазвучать в инсталляциях художников, в музеях, в воспоминаниях народов. Авторка подкаста задается вопросом: что вас пугает больше: отсутствие на том месте, где, что-то должно быть, или присутствие объекта там, где должна быть пустота? 4. Лично для меня было большой неожиданностью, когда фильм “Обитель Зла: Раккун-сити” не попал ни в один “топ-2021”. А что-то сказать об этом фильме нужно, ведь это “массовое” кино весьма круто реагирует на тревоги биополитики, медицинского и институционального контроля. Но впечатляет даже не сюжет, а форма. Вот перед нами классическая голливудская глубинная мизансцена: крупный план лица Каи Скоделарио нуарно морщится от разговора по телефону на фоне прорвавшейся в дом недо-нелюди. Или нервные движения полицейских фонарей, скользящих по экрану и ослепляя зрителей. Под финал один из героев даже говорит: “Я ничего не вижу!” И эта фраза резюмирует посыл фильма: реальное ослепляет тебя, обезоруживает. Черт знает куда нужно смотреть светочувствительным. Ведь впротивовес свету, одни неуютные лакуны: в темнотах и чернотах кадра, зрительский взгляд напрашивается на блеклые очертания лиц зомби и этот притаившийся объект не дает покоя, все, что кроме – уже неважно. “Раккун-сити” – прекрасно скроенная нуарная suburban готика, которую вот-вот подорвет вспышка вируса, и этот взрыв звучит ни под что кроме, как могучих Jorney, насыщающих фильм излишками красоты. Как по мне, хорошее, самодостаточное кино (не знакома с лором, но говорят, что авторы не сильно попали). -
Реклама
-
Психо и Я
"Матрица" действительно пережила свое воскрешение, благодаря мета-композиционным фишкам, новому взгляду на логику нарратива, самоиронии и психологизму. "Приквельный франшиз, сиквельный спин-офф". Лана Вачовски откровенно бесится на систему голливудских студий, но с любовью и прежней серьезностью возвращается к разработке истории. Финал новой "Матрицы" как и всегда восторгает, выбора нет, жить в свободе от матричного "молока" (символического) невозможно. Но видя как Тринити вновь крушит врагов, а Нео держит котика на ручках словно становится чуточку легче, раз им удалось создать личный мета-симулякр, может и мы сможем. Делюсь своими мыслями в небольшом лонгриде -
Психо и Я
Джудит Батлер в книге “Психика Власти” предлагает интересный взгляд на механизм субъективации: установка “плагина”, программирующего органы тела на подчинение осуществляется в период первых объектных отношений. Вспоминая основные положения теории субъективации и интерпелляции Альтюссера, знания и субъекта Фуко, дихотомии раба и господина Гегеля и Ницше, Батлер задается вопросом: какую психическую форму власть должна принять, чтобы втиснуться в бессознательный мир каждого? Как внешней по отношению к субъекту власти удается проникнуть внутрь и установить в человеческой психике регулирующие механизмы подчинения и само-угнетения? Жизнь внутреннего угнетатора поддерживается “пассионарной привязанностью к подчинению”. В подчинении устанавливается, поддерживается и подтверждается субъективность, формируется система знаний о самом себе, в нем обнаруживается желанный я сам. Подчинение удовлетворяет, т.к. либидо не исчерпывается вытеснением, оттого, в момент, когда закон необходимо ре-артикулировать, а запрет заново осмыслить, в поле рефлексии проникает и либидо. Путем разговора с совестью субъект устанавливает себя самого как объект мысли. “Запрет не стремится ликвидировать запретное желание; напротив, запрет стремится воспроизвести запретное желание и интенсифицируется через отторжение его эффектов. “Загробная жизнь” запретного желания заключена в самом запрещении, где запрещение не только поддерживает желание, но и поддерживается им, тем желанием, которое запрещение принуждает субъект отвергнуть.” Так, механизм подчинения устанавливается не просто посредством внешней инъекции кода повиновения, но в устоявшейся зависимости от получения удовольствия через подчинение, пусть даже бессознательном. Мы ни раз обращались к теории объектных отношений Мелани Кляйн, а именно к чувствам любви/ненависти/агрессии по отношению к воображаемому объекту (материнской груди) в период младенческой жизни. В психотичной и депрессивной стадий младенца, а также в идеях Фрейда о меланхолии как строительном материале субъекта Джудит Батлер акцентирует свое внимание на присутствии смерти. Короче говоря, в воображаемую репрезентацию фантазии об отношениях с плохим/хорошим объектом встроен страх утраты. Ребенок находится не только во власти родителей, но и во власти собственного наслаждения, у него даже нет выбора любить или не любить, для него его любовь – гарант жизни, гарант присутствия Другого. Бессознательные порывы агрессии к источнику удовольствия – родителю, которого ребенок и любит и ненавидит вызывают у дитя страх утратить этот объект из-за собственной ненависти, обидеть, случайно убить, а смерть любящего организма приведет и к его смерти. Батлер находит зародыш принудительного повиновения как раз в этой детской агрессии. Растущее чувство вины “удерживает объект от смерти”, тормозит ненависть, субординирует, трансформирует негативные импульсы в самопорицание супер-эго, совесть, обучает к подчинению. Подчинишься, послушаешься – получишь то, что хочешь. “Субъекция эксплуатирует желание существования, где существование всегда даруется откуда-то извне; оно отмечает изначальную уязвимость перед Другим - для того чтобы быть.” Другой мне необходим, чтобы подтверждать мое существование с самого рождения. Недостаточно одного лишь “я мыслю, следовательно, я существую”, необходимо чтобы меня мыслили, меня осуществляли: жестом, словом, предписанием, законом, властью, порядком, любовью, символическим. В позиции подчинения правилам, культуре, законам человека удерживает прежде всего эта детская привычка любить, и привычка любовь/одобрение получать, каких бы усилий это ни стоило. -
Психо и Я
В анализе психозов Жака Лакана волнует не только архитектоника и эстетика бреда, но все те немыслимые преобразования, которые производит психотический субъект с языком и реальностью. В психозе важен факт письма, создания собственной символической матрицы, факт нехватки означаемых. Спешу поделиться с вами своим конспектом по семинарам Лакана 1955-56 г, посвященных психозу. В нем, по большей части, мои интерпретации, примеры из кино. Многое из книги пришлось упустить, а что-то и вовсе осталось непонятым. Однако, меня очень успокаивает тот факт, что Лакан противился любой уверенности в понимании вещей, тем более в понимании Другого.