Events and texts. Страница 44
3502
@EventsAndTexts
Канал Бориса Грозовского - анонсы публичных дискуссий и лекций, социальные науки, экономическая публицистика и научпоп.
-
Events and texts
Материалы к разговору: Описание архива Ваада. Татьяна Б. Дневник из архива Ваада на сайте Прожито.ру. Алина Клоц, Мария Ромашова. «Так вы живая история?» Советский человек на фоне тихой архивной революции позднего социализма. Михаил Членов. Еврейское независимое движение в СССР в 1970-1991 годах. Михаил Членов об архиве Ваада. Лекция 1. Лекция 2. Как в позднем СССР возрождалась еврейская культура? Обсуждение книги Клавдии Смолы (НЛО). Галина Зеленина. Цикл лекций «Движение отказников: от интеллигенции к нации через эмиграцию». О сборнике «Антисемитизм, толерантность и историческая память на постсоветском пространстве». «Найди еврея». Анна Наринская и Анатолий Голубовский о том, почему в СССР скрывали «еврейский вопрос». Документальный мультфильм «Мать-и-мачеха» о еврейской эмиграции из СССР в 1960-70-х. Создан с использованием архива Ваада. Семён Чарный. Самиздатский круг чтения советского религиозного еврея. По материалам Архива Ваада. Статья из Acta Samizdatica, вып. 4. Круглый стол с активистами еврейского движения 1970-80-х гг. Юлий Кошаровский. Большое интервью с Михаилом Членовым о жизни евреев в СССР. Михаил Мельниченко. Оцифровка и публикация документов из семейных архивов: опыт создания архива центра «Прожито». Лекция в Research Center JMTC. Arzamas. Курс «Что скрывают архивы». -
Events and texts
Евреи позднего СССР: путь к культурному возрождению Судьба архива Ваада и других архивов советской эпохи: что могут найти в них историки, социологи и культурологи 19 января, среда, 19.00, Шанинка (МВШСЭН) Анонс на сайте Шанинки В 1960-80-е годы в позднесоветском андерграунде развернулось возрождение еврейской культуры. Этот процесс проходил во неблагоприятной среде: подавляющее большинство евреев к этому моменту были ассимилированы, традиции - забыты или вытеснены, на публичное проявление еврейства был наложен негласный запрет. Во многом это возрождение делалось силами «отказников» - людей, которым не разрешалось уехать в Израиль. В декабре 1989 года в СССР было создано независимое еврейское движение (Ваад, в переводе с иврита - совет; Федерация еврейских организаций и общин). Его деятельность позволила создать уникальную архивную коллекцию из газетных публикаций, программных документов, свидетельств о работе других еврейских организаций последних советских и постсоветских лет. Архивов других еврейских движений, которые действовали в СССР с 1960-х годов, не сохранилось. Архив Ваада содержит также библиотеку еврейского самиздата, более тысячи томов книжных и журнальных публикаций того и предшествующего времени. Как создавался архив Ваада, и что в нем есть интересного? Какой была еврейская жизнь в Советском Союзе и на постсоветском пространстве на рубеже 1980-90-х годов, и предшествовавшая ей борьба за легализацию в СССР еврейской культуры, общинной жизни и правозащитного движения? 40 лет назад активисты еврейского движения подвергались гонениями и арестам, а эмиграция была практически остановлено. И как может быть выстроена работа по изучению небольших частных архивных коллекций, содержащих уникальные свидетельства о жизни советских людей в ХХ веке? Принять участие в дискуссии возможно как онлайн, так и очно. Необходима предварительная регистрация. Онлайн: Мы пришлем вам ссылку на трансляцию в Zoom. Очно: Мы будем ждать вас по адресу Москва, Газетный пер., 3-5, с.1, 5 этаж, библиотека Шанинки. Для прохода необходимо взять с собой паспорт. Время: 19 января, 19:00 Место: Газетный переулок, 3-5 с.1, 5 этаж, библиотека Шанинки В дискуссии участвуют: Михаил Членов, президент Ваада, профессор; Светлана Амосова, младший научный сотрудник Центра славяно-иудаики Института славяноведения РАН, директор Исследовательского центра Еврейского музея и центра толерантности; Анастасия Глазанова, руководитель «русского» отдела Центрального архива истории еврейского народа в Иерусалиме; Анастасия Дека, сотрудница исследовательского центра ЕМЦТ; Павел Журавель, сотрудник Центра исследования истории и культуры Восточноевропейского еврейства (Центр досліджень історії та культури східноєвропейського еврейства, Киев); Алексей Макаров, историк, сотрудник архива Международного Мемориала*; Участники Школы по работе с архивными документами «Евреи «застоя» и «перелома»» (Research Center JMTC, Ваад, Свердловское общество еврейской культуры (СОЕК) "Атиква") - Семён Падалко, Сергей Белянин (научный сотрудник Лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ), Екатерина Закревская; Иван Пешков, преподаватель Шанинки, руководитель программ «История советской цивилизации» и «Публичная история», Семён Чарный, историк, архивист Ваада; Наталья Шмидт, вице-президент Ваада; Дмитрий Эльяшевич, ректор Петербургского института иудаики; Модератор - Борис Грозовский, обозреватель, автор Телеграм-канала EventsAndTexts. Ваад поддерживается Российским еврейским конгрессом. *Минюст РФ признал организацию иностранным агентом. -
Events and texts
«Мемориал» из-за решения суда о ликвидации закрыл конкурс школьных работ, существовавший 22 года. Об этом организация объявила на своем сайте. «Мы благодарим вас за прекрасные работы, которые мы получали на протяжении 22 лет, и надеемся, что вы продолжите ваши исследования», — написали организаторы проекта. «Мемориал» проводил конкурс «Человек в истории» с 1999 года: в нем могли принять участие школьники от 14 до 18 лет со всей страны, а лучшие работы публиковались в сборниках организации. Цель конкурса, писали авторы, была в том, чтобы «побудить школьников заняться самостоятельными исследованиями российской истории минувшего века, пробудить в них интерес к судьбам обычных людей, их повседневной жизни — к тому, из чего складывается „большая история“ страны». Ранее с просьбой прекратить участие российских школьников выступили «Ветераны России», а замглавы Минпросвещения Денис Грибов заявил, что школы «должны следить за тем, чтобы дети не попадали под влияние ликвидированных или запрещенных организаций». Вместо этого Грибов предложил подросткам участвовать в «активностях, организованных государством» — например, в конкурсе «Правнуки победителей», который организует движение «Бессмертный полк России» при поддержке министерства. В самом «Мемориале», комментируя решение закрыть конкурс, заявили, что несмотря на партнерство с зарубежными фондами, две трети финансирования проекта «всегда были государственные». -
Реклама
-
Events and texts
В преддверии войны, которая с каждым днём становится все более неизбежной (или все большее число людей начинают считать ее таковой) в России закрываются просветительские проекты. Конкурс «Человек в истории. ХХ век» - из самых любимых. Под руководством Мемо, Ирины Щербаковой и коллег школьники не просто изучали историю. Они ее писали. Из 22 сборников их сочинений у меня собрано точно не меньше полутора десятков. Это невероятно увлекательное чтение. И эти томики задают каркас истории повседневности российского ХХ века, до сих пор толком не написанной. Довольно, скоро, по-видимому, придётся констатировать, что многие другие проекты из числа «главных» проектов придётся отложить до лучших, по сравнению с нашими, времён. -
Events and texts
Программа, которая делала бы это автоматически, получила бы нобелевку 
-
Events and texts
Ирина Бороган и Андрей Солдатов возобновили сайт и запустили канал -
Events and texts
ФСБ против зарубежных книг и журналов Органы госбезопасности всегда занимались цензурой, хотя в стране были и есть специально созданные для этой цели ведомства. Госбезопасность участвовала в войне с книгами как прямо, изымая и запрещая литературу, так и косвенно – через давление на авторов и издания. ФСБ ничуть не отстает от своих предшественников. agentura.ru/investi…hurnalov -
Events and texts
(окончание) Отсюда мы находим пути к пониманию двух реальностей сталинской эпохи: одна исчезающая, предел ее невидимого существования – ГУЛАГ, другая же, компенсирующая исчезновение первой, дается в лучезарном представлении великих декораций, которые являются дубликатами лика вождя. Во имя этой второй, декоративной, фасадно-лицевой, прямолинейной реальности идет террористический отбор и совершенствование все новых и новых воображаемых тел – манекенов власти (скульптурных, архитектурных, театральных, литературных, кинематографических, парадных, военных и тп). К 1950-м годам этот сталинский «диснейленд» (ВДНХ) достигает своего высшего развития. Все эти тела-манекены и все эти «милые сюжеты» и пространства, в которых они себя выставляют, образуют собой питательную среду для патетической веры в дух массового действия. Но если мы сбросим с себя это «очарование», то мы не увидим ничего, кроме текста власти, пожирающего реальность нашего повседневного существования. Нет выбора: или исчезнуть, уйти в невидимую страну ГУЛАГ, или стать одной из мертвых букв сталинского текста, стать телом-манекеном. «Главное – они подчинились власти» Бакморс: Что нам может сейчас помочь приблизиться к пониманию феномена Сталина и его появления? Я могу только назвать одну из возможностей, не претендуя на полноту ответа. Мне кажется, существует некая повседневная практика власти, которая воспроизводится и сейчас. Например, два дня назад у нас в гостинице отключили горячую воду. Без горячей воды может обойтись любой. Дело в другом. Мы не знали, когда это произойдет, не знали, что это вообще произойдет, мы не знали, кто это сделал и на какое время это рассчитано. Это – практика власти. Власть держит в руках наши повседневные нужды и постоянно манипулирует ими. Власть постоянно вмешивается в сферу ваших необходимых потребностей, причем на всех уровнях. Проблема не в том, что вы не можете купить какой-то товар. Проблема в том, что вы не знаете, можно ли его приобрести в принципе. Например, на прошлой неделе продавался сыр, и вдруг они исчез. И никто вам не говорит, когда вы вновь сможете его приобрести. А каким образом люди на это реагируют? Как они могут сохранять чувство собственного достоинства? Они пытаются подняться над этим. Они между собой над этим смеются, ухмыляются. У них есть какие-то стратегии сопротивления – очень привлекательные, с точки зрения западного человека. Но ведь это не главное. Главное – они подчинились власти. Происходит это 20 раз за день. Каждую неделю. И так – в течение многих лет. Для меня это гораздо важнее, чем вопрос о том, являются ли эти нынешние люди наследниками племён, вышедших из леса тысячи лет назад. Существует механизм, воспроизводящий структуру личности, которая остается подчиненной существующему режиму. Конечно, играет свою роль дефицит, конечно, важны экономические преобразования. Но это постоянное вторжение власти в сферу ваших телесных потребностей и в зону между вашими телесными потребностями и их осуществлением – это дополнительное политическое принуждение. С моей точки зрения, это радикальным образом не отличается от тех структур, которые существовали при Сталине. =========== Позже Buck-Morss напишет книгу «Dreamworld and Catastrophe». Подорога тоже будет возвращаться к анализу тоталитаризма во многих работах «Власть: голос и письмо», «Евнух души», «Бессознательное власти», «Знаки власти», «Россия. XX век. Власть», «Время после. Освенцим и ГУЛАГ: мыслить абсолютное зло» , «Апология политического» и др. -
Events and texts
Пандемия страха и повседневность властного контроля. Валерий Подорога и Сюзан Бакморс о тоталитаризме Наткнулся в бумагах на дискуссию о тоталитаризме, в которой участвовали философы Валерий Подорога и Susan Buck-Morss (Cornell University). Проходила она, видимо, в 1989-м, стенограмма вышла в журнале «Знание-сила», 2/1990. Остальные выступления не особо интересны, а вот фрагменты этих двух. «Если ты не виновен сейчас, то будешь виновен завтра». Подорога: Гитлеровская и сталинская машины власти создавались и функционировали совершенно различным образом. Первая была ориентирована на избавление немецкой нации от вины (Версальский договор). Патетическая масса, послушная гитлеровскому режиму, возникает на фоне отказа от чувства национальной вины, причем задается такое представление о территориальной, этнической и биологической целостности нации, достижение которой возможно лишь на путях тотальной милитаризации общественной жизни. Нация, захваченная единым милитаризованным движением, и есть та нация, которая стремится к освобождению от вины. Быть в непрерывном движении войны – вот стратегическая цель немецкого рейха. […] Все чудовищные эксцессы массового уничтожения в нацистских лагерях, гитлеровский террор был строго локализован и направлен своим острием во вненациональные пространства. Если говорить в психиатрических терминах, то вина нации была умело смещена на другие национальные объединения и общности (евреи, славяне, цыгане и тд). Террор же, который использовался в рамках становления сталинской тоталитарной системы, был террором диффузным, он был направлен на борьбу с внутренними врагами, чьи образы в каждую из волн террора менялись, поглощая часть населения. «Моральная сила» этого террора покоилась на развитии чувства вины. Машина сталинского террора требовала от всего общества только одного: признания виновности, «вечной вины перед властью». Если ты не виновен сейчас, то будешь виновен завтра. Сталинский террор был направлен на внушение потенциальной виновности. Абсурд тотального террора (может быть, в этом причина его эффективности) заключался в том, что личная виновность навязывалась насильственно, под пыткой, но зато общепризнанной оказывалась потенциальная виновность. «Я не виноват, но другой же ведь действительно может быть виновен! Не поэтому ли я арестован?» Здесь возникает знакомое нам «смещение». Всегда существует некий третий (шпион, диверсант, бандит, троцкист, изменник и тп), из-за которого приходится страдать «честным и преданным людям». Итак, вина смещается на великого анонима, а чувство страха непрерывно растет. Конец 1930-х годов это целая пандемия страха. Личное непризнание вины или ее вынужденное признание есть очевиднейшая предпосылка для возникновения вируса страха, - вероятно, одного из активнейших социальных ферментов, превращающих людей самых разных в одинаково молчаливых и податливых. […] Сталин – человек письма» […] «Сталинский режим осуществляет свою коммуникативную стратегию, признавая власть в качестве некоего святого текста, который записан до всякой произнесенной о власти речи, своего рода прототекст власти, окутанный мистическим таинством и первопосвящением». Сам отбор и формирование массы идут здесь через процедуры правильного чтения текстов власти. Но именно из-за того, что правильно прочитать невозможно, всякий, кто пытается это делать, подвергается опасности быть обвиненным в искажении «буквы» или «духа» текста. […] Сакрализация текста власти идет через сакрализацию лика вождя как уникального знака абсолютной власти. В стандартном изображении сталинской эпохи – сталинский профиль, красный томик Конституции СССР и географическая карта – задан всеобщий коммуникативный код самой власти. Лик вождя выступает в качестве уникального посредника между законом «территории» и «письма». […] Чем больше ужесточаются правила чтения текста, тем меньше возможностей осуществить сам акт чтения, который постепенно сменяется умилением перед святым шрифтом и ликом вождя. (окончание следует) -
Events and texts
Демография - царица социальных наук. 
-
Events and texts
Кажется, последний public talk-2021 с моим участием перед перерывом на месяц!) -
Events and texts
Российско-немецкие отношения после Меркель. 15 декабря В Германии завершилось 16-летнее правление Ангелы Меркель. С финансовым кризисом 2008-2009 годов, войной на юго-востоке Украины, миграционным кризисом 2015 года и, наконец, пандемией коронавируса — эти годы были периодом больших потрясений и вызовов, в которых канцлер была призвана выступать в роли кризисного менеджера. Политический путь России в этот же период характеризуется усилением авторитаризма, попытками установления эксклюзивных сфер влияния в общем соседстве и усилением конфронтации с Западом, включая Германию. В этих условиях политика старого немецкого правительства в отношении России напоминала мучительный поиск баланса между прагматикой экономических отношений, обеспечением европейской безопасности и одновременным отстаиванием либеральных ценностей. Политика Владимира Путина стратегически более проста. В той же мере, в какой российский президент стремится укрепить собственный геополитический статус по отношению к ЕС и США, он, наращивает контроль внутри страны и ограничивает возможности свободного взаимодействия и диалога с Западом для российского общества. Это положение вещей вряд ли изменится в ближайшие годы. Как с ним будет справляться новая правящая коалиция из социал-демократической партии, Зеленых и свободных демократов? Возможны ли новые стратегические подходы? Какое влияние на это непростое взаимодействие будет оказывать сложная история российско-германских взаимоотношений? Как в условиях все более изоляционистского политического курса Кремля сохранить пространства для свободного русско-немецкого дискурса, связи и опыт сотрудничества, накопленные независимыми гражданскими обществами обеих стран за последние три десятилетия? Дискуссию проводят Сахаровский центр и Немецкое Сахаровское общество. Участники разговора: — Иван Преображенский, эксперт по странам Центральной и Восточной Европы, приглашенный комментатор DW, политолог;— Максим Трудолюбов,редактор рубрики «Идеи» («Медуза»), редактор The Russia File (Kennan Institute);— Лиана Фикс,руководитель программ по Международной политике фонда Кербера;— Сабине Адлер,журналист Deutschland Radio.Мероприятие пройдет на русском и немецком языках с синхронным переводом. Зарегистрируйтесь, и мы пришлем вам ссылку на конференцию в зуме за час до ее начала.
-
Events and texts
Система и режим: социологический анализ распада политических объектов Константин Гаазе, социолог, ведущий подкаста "Перцев и Гаазе" на конференции «Российские реалии»: Политический режим отличается от практик властвования. Это формальные и неформальные правила, определяющие, какие интересы представлены в авторитарной верхушке, и могут ли они сдерживать диктатора. Режим – это правила и практики. А Система – порядок распоряжения пространством. Это формальные и неформальные правила, практики и процедуры. Режим и «система» - понятия, по-разному описывающие один объект. Хорошая метафора – режимный объект, допуска на который можно лишить. Алюминиевый завод или дворец политического лидера. Вы не можете туда прийти просто так, люди там передвигаются по правилам. Система там – это функциональные элементы: цеха, гостевые и хозяйские зоны. Функциональные элементы системы – «силовики», «двор», «либералы». Среди них нет акторов, людей – только функции и программы, там есть план, как в советском производстве. Режим – это правила и практики доступа – к контактам, к передвижению по объекту. Пропуска, зоны, «вход воспрещен» - составляющие режима: кто куда может пойти. Различение хозяев и обслуги – тоже режим (тут проявляется двойственная роль силовиков). Это важно для понимания репрессивной функции режима. У нашей Системы есть цеха: - State Capacity – это мощность государства – что оно может сделать; - Пропаганда – производства смысла, идеологий, картины мира. Раньше цеха Пропаганды и Политики были объединены. Этого больше нет; - Политическая машина (губернаторы, вице-губернаторы, московский ДИТ); - Производство коалиций (высшая бюрократия, финансовые власти, госолигархат, представляющий свои интересы и ответственный за выработку социальных «политик» в интересах «путинского большинства»). Этот цех отвечает за то, из кого строить путинское большинство. Это заброшенный цех, не очень понимающий, что ему делать, обделенный ресурсами. Конфликты между цехами проявились в неудаче вакцинации и в образовании (можно ли оцифровать «скрепы»)? При плохом дизайне авторитарной системе подмораживание не поможет. Правительство быстро оцифровывается (госуслуги, Сбербанк). В политическом цехе тоже хотят работать в цифре (поэтому мы получили цифровые фальсификации). Но есть аналоговые цеха. Цех пропаганды, например, - он имеет дело с эмоциями, аффектом (напр., украинофобия). От цеха пропаганды не требуется «результата», ведь за него отвечает другой цех – политическая машина. Функция строительства коалиций переходит к быстро оцифровываевому цеху State Capacity. Ручного управления больше нет – коалиции формируются через выплаты через госуслуги. Строительство коалиций больше не нуждается в политической легитимации. Нужда в пропаганде сводится возбуждению аффектов, а коалиции уже не нужны – все будет делаться через цифровую среду. Меняешь финансовые показатели, вводишь акции Дерипаски в ломбардный список – и рабочие облагодетельствованы. В результате происходит раскол элит: у цехов несогласованные и несоизмеримые планы. Цех политической машины может дать лидеру любой результат. Хоть 150%. Потом возникает вопрос: нам нужен митинг. А людьми уже никто не занимается. Собрать митинг в пользу власти в 2024 будет практически невозможно. Политмашина скажет: «Зачем нам митинг? Ковид же». Поэтому режим закончится конфликтом цехов, занимающихся разными задачами. В одни цеха поставили станки с программным управлением, а в другие нет. Это и есть раскол элит-2022-2024. В режиме много поломок. Если вы существуете в режиме политического действия – тогда есть все эти развилки. Если нет – можно сидеть в котельной с Вебером. Вести диалог с элементами Системы? Думаю, да. Это продуктивнее, чем чинить сломанный забор. Строить коалиции опасно, это будет вызывать большую ревность власти. И описывать происходящее в стране как «туркменизацию»? Думаю, нет: страна автономна от режимного объекта, который мы описываем как Систему. -
Events and texts
DIY институты: как построить европейскую Россию по обе стороны новой стены и сохранить надежду на будущее Кирилл Мартынов, редактор отдела политики "Новой газеты", сооснователь Свободного университета на конференции «Российские реалии»: Я буду говорить о том, что можно делать прямо сейчас. К примеру, у издателей перспективы не слишком блестящие. Если сотрудничаешь с государством, рискуешь разделить судьбу ректора Зуева, а если берешь деньги у иностранцев – ты уже инагент. Куда податься? Но ведь была, например, ИМКА-Пресс. Вы в Праге, Париже или Берлине, и начинающие все с нуля. Но почему мы не можем сделать русскоязычное издательство, зарегистрированное в Европе, не находясь там физически? Этому ничто не мешает. Мы можем издавать переводные книги на русском языке на территории ЕС. Но это почему-то не приходит в голову. Мы предполагаем, что делая свою работу экстерриториально, ты становишься заложником диаспоры, отрываешься от корней и тд. Это уже не так. Таким проектам сложно помешать. В списке кандидатов на премия Пятигорского было пять десятков позиций, и все они никак не связаны с государством. Государственное идеологическое производство практически равно нулю, интеллектуального влияния государство на нас не оказывает (в отличие от силового). Полагаю, мы уже с 2014 попали в ситуацию разделенной Европы. Стена упала в 1989, но снова восстановлена и проходит намного восточнее, по границам ДНР, Беларуси и тд. Выезд все еще полусвободный, но твоя физическая безопасность и перспективы зависит от того, по какую сторону стены ты находишься. Второй важный фактор – у нас уже другая социальность, она сильно отличается от 1970-х или 1930-х. Наше общество уже не индустриальное и не аграрное. Это высокоурбанизированное общество, близкое к не самым богатым европейским странам. «У России 3 пути – вебкам, закладки и IT». Люди живут временными заработками, это прекариат. Молодежь широко мигрирует в направлении Петербурга и Москвы и осмысляет социальную иерархию в терминах IT (junior, senior, leader). Наложить старые схемы социальности на то, что происходит в обществе, невозможно. Наши власти вдохновляются уходящим образом СССР, когда они были молодыми. Воссоздание потерянного «райского ЦК», где впереди и позади комсомольская стройка. Эстетика власти окаменевает. Мы вслед за властью слишком поверили, что воссоздание СССР возможно всерьез. Творятся отвратительные вещи, но это повторение пройденного в других социальных и технологических условиях. Возродить ХХ век уже невозможно. Вилли Брандт в свое время сделал немыслимую ставку на нормализацию отношений с ГДР поверх Берлинской стены. Исторически он играл вдолгую, выстраивал культурные институты и оказался прав. Разделенная Европа закончилась. Сейчас похожая ситуация: нет разделенной страны, но есть разделенное общество, часть которого находится вне России. К счастью, у нас есть союзники, - например, Германия. Это позволяет строить культурные и образовательные институты, которые едва ли может остановить российская власть. Нужно переосмыслить понятие иммиграции. Общество больше не аграрное и не индустриальное, поэтому не столь важно, где ты находишься. Времена Герцена и Солженицына прошли. Нет причин, почему вы, находясь за границей, не можете полноценно участвовать в здешней жизни. Нужно политическое воображение – новый статус для политических иммигрантов и их включение в политическую жизнь. Мы можем попытаться в нынешних опасных условиях придумать проекты экстерриториальной европейской России – конгломерат издательств, медиа, образовательных и культурных институтов и т.д., исходящих из того, что когда-нибудь стена падет, и Россия вернется в свой европейский статус. Сейчас – хорошее время создавать институты. Если ты не создашь институт, за тебя этого никто не сделает. -
Events and texts
Искусство жить в темные времена, или получится ли заставить себя не стать негодяем Иван Микиртумов, философ на конференции «Российские реалии»: Общественная активность, имеющая политический характер, находится под большой угрозой. Но остается частная жизнь. Надо как-то жить и в эти темные времена. Это времена, когда Другого не видно и не слышно, когда мы не чувствуем общества как собрания свободных людей. Когда Другой под давлением и страхом, не имея свободы и будучи окружен со всех сторон, теряет свою автономию в коллективном теле. Люди живут в стремлении к счастью, представляя его как то, чего можно достичь только совместно. Альтернативный порядок кажется нам «темным». Но то, что для одних «темные времена», для других – светлые. Возможны разные оттенки, разные пути достижения общего блага. Выбор о выборе политического строя – это вопрос о свободе людей. Люди достигают общего блага, когда они разные, и эту разность могут проявить в коммуникативном процессе. Иначе мы попадаем в пространство произвола, когда истиной объявляются случайные вещи. Происходящее в мире – это борьба за жизнь. Она зависит от здравого смысла, от представлений о человеческом достоинстве, стремления к знанию и воли к истине. Борьба за жизнь предполагают рационализацию этих стремлений в политическом процессе, через организацию разнообразия. Если бы был единый способ сделать всех счастливыми, этого бы не потребовалось. Но такого способа нет. Организовать тоталитарное общество на основе общественной дезинтеграции очень просто. Но сейчас она строится не на всеобщей борьбе за выживание, а на потребительском малодушии. Ты борешься за зарплату и комфорт. Это малодушие имеет характер нормы – культивируется нервность, ранимость, драма. Но мы можем оказаться в ситуации, когда нас уже некому будет жалеть. Философия как искусство жизни – это то, что не должно нас никогда покидать. Но почему надо оценивать нынешние времена как «темные»? Может быть, проще стать негодяем – им в темные времена проще? Советский застой, тоже темные времена, наступившие, когда идея прогресса утратила для людей свой смысл, сопровождался постоянной ложью и униженностью, разрушением социальной коммуникации. Это странное постоянное давление осознавалось как тупик. Ключевой аффект этого времени – меланхолия, ощущение конца, ощущение приближающегося конца режима. Это выражалось и в цинизме, грязи, запустении, в специфическом вандализме (доблесть оставить запись на стене лифта), и в пьянстве – меланхолический тупик. Советская власть не могла понять смысл этих явлений. Но отмененная нормальная жизнь «возвращалась» таким образом. Сейчас происходит что-то похожее – нам предлагается форма эскапизма, или презентизм, отказ мыслить свою жизнь в терминах большой истории. Мы можем купиться на аффекты насилия, мысленно становясь на сторону власти, принимая сторону сильного и получая от этого удовольствия. Еще один инструмент «покупки» - ложь. Покупать будут не деньгами, а именно этим – чувством вины, ложью, нормализацией всех этих практик. Иначе есть риск стать «белой вороной». Противодействовать этому можно только за счет стремления к счастью. Что делать? Не вступать в разговоры лжецов. Отказываться от амбициозных целей, связанных с государством. Обозначать позицию, но не пытаться переубедить. Не водиться с негодяями, не контактировать, реабилитируя тем самым их существование (общаясь с ними, будешь утянут в их мир). Общая стратегия власти – сделать всех виновными, тогда притеснение и угнетение оказывается оправданным. Мы все оказываемся в чем-то замешаны. Противостоять этому можно за счет культивирования духа истины и стремления к счастью. Не суетиться, притормаживать – в данной ситуации ускорение ведет лишь ко злу. Удерживать себя в состоянии достоинства – это достаточно для социально мудрого и ответственного поведения. -
Реклама
-
Events and texts
Предопределенность репрессий и культура пассивной адаптации. Лев Гудков, научный руководитель Левада-Центра на конференции «Российские реалии»: Меня удивляют разговоры о новой волне репрессий. Это странная реакция на происходящая, связанная с отсутствием понимания логики эволюции режима. Репрессии начались в начале 2000-х гг. НТВ, ЮКОС, мы, дальнобойщики, религиозные репрессии (исламисты, сектанты)… Это непрерывно идущий процесс, но почему-то каждыйраз он воспринимается вне связи с предыдущими этапами. «Пришли за коммунистами, но я не коммунист… А когда пришли за мной, некому было вступиться». Опора на силовой аппарат и политические технологии потребовались уже в середине 1990-х. Уголовное дело против Лужкова в конце 1990-х… Это непрерывный процесс формирования и укрепления режима, только объекты насилия были разные. Не было люстрации и кадровых изменений в спецслужбах, они сохранили всю свою силу, все свои институты воспроизводства – подготовки специалистов. Регенерация проводящих экспансионистскую политику спецслужб была заложена в бюрократической логике. Парадигма тоталитаризма означает лишь экспансию государства на области, где его не должно быть. Именно это у нас и происходило. На фоне гибели «Курска», чеченской войны и борьбы с терроризмом были введены внеправовые ограничения на деятельность общественных организаций. Эта логика определена внутренними интересами силовых институтов, которые обеспечивают существование нашего политического режима. Легитимация этой системой сопровождалось уничтожением многообразия и апелляцией к истории. Сегодня объектом репрессий стали медиа, а уничтожение «Мемориала» может иметь символический эффект. Фасеточное сознание репрессий – сегодня они направлены против одной, а завтра против другой группы – показывает ограниченность нашего социального анализа. Так, понятие авторитаризм неадекватно, поскольку не учитывает степень поддержки режима населением. К примеру, даже в Мурманской и Ленинградской областях 66-78% ничего не знают о Сандармохе (в Карелии таких 46%). «Лошадь можно подвести к воде, но нельзя заставить ее пить». Информация есть, но не воспринимается. Чем моложе респондент, тем выше вероятность, что о Сандармохе он ничего не слышал. И лишь 15-30% из числа слышавших о Сандармохе знают, что это восстановление памяти о сталинских репрессиях. Остальные предпочитают версии, не создающие конфликта с официальным нарративом (думая, что это памятник советским солдатам или всем жертвам советским репрессий). О деятельности «Мемориала» знают всего 6% (среди молодежи – меньше). Одобрение его деятельности – 18% от общего числа, или 58% от тех, кто знает. Это проблема неспособности переживать чувства вины: прошлое дереализуется, вытесняется (Маргарет Митчелл). Только 12% от всех опрошенных считают процесс против «Мемориала» политическим (почти половина от доли знающих о его деятельности). Среди телезрителей чуть выше доля тех, кто относится к «Мемориалу» негативно. Но разница нерадикальна. Концентрированная среда поддержки «Мемориала» есть лишь в Телеграме. Люди одобряют деятельность репрессивного государства. У них нет горизонта будущего, нет надежды на изменение ситуации. Они принуждены к лояльности режиму. -
Events and texts
Гражданские стратегии: между жизнью и выживанием Светлана Маковецкая, директор Центра гражданского анализа и независимых исследований «ГРАНИ» на конференции «Российские реалии»: При авторитарном режиме жить труднее, чем при диктатуре. Ограничения есть, но применяются они избирательно. Это порождает огромное количество страхов. Наказание за еще вчера обыкновенное и обыденное может оказаться совершенно непропорциональным. Это результат функционирования законодательства об инагентах. Гражданские организации и индивиду шельмуются, они представляются как манипулируемые и несамостоятельные. Резко увеличились бюрократические барьеры для гражданских организаций. Растет самоцензура, в тч среди тех, кто не сталкивался с репрессиями и вряд ли будут инагентами: они все равно несет рост издержек регулирования. Значительное число гражданских организаций воспринимает репрессии как процесс постоянного понижения качества жизни НКО (лишиться льготной аренды, не получить грант, потерять респектабельность и тд). Они видят это как потерю оснований для собственных действий. Российское государство разлюбило самостоятельные общественные организации. Результатом становится «стратегия красных флажков» - они обозначают избегаемые опасности. Именно такой стратегии требует гигантская неопределенность ситуации. Чем больше «красных флажков» - тем лучше. Организации адаптируются к репрессиям, пытаясь избегать максимального числа опасностей. Некоторые уходят из публичного поля и переходят к вертикальной интеграции в составе крупных холдингов. Перестают размещать информацию о себе. Исключают опасности – например, закрывают юрлица, Избегают опасностей, меняя риторику и сферу деятельности, избегая финансов, которые кажутся токсичными. Есть и попытка и противостоять опасностям, накопить резервы для санкций и тд. Все боятся опасностей и так или иначе на них реагируют. Возможны ли в такой ситуации солидарные действия? Мне кажется, сейчас опасным становится противопоставление «важного для всех» и «малых дел». Солидарности требует и то, и другое. В «малых делах» часто содержится ответ на «важные вопросы» - например, как практиковать в нынешней ситуации свободу и самостоятельность. Сейчас вокруг низовых инициатив солидарность собирается быстрее. Солидарность нужна, чтобы уйти от дамоклова меча страха. Это важнее, чем бегать от одной «красной кнопки» к другой – даже в условиях надвигающейся опасности. Мы остались зимовать. Но это не значит, что мы собираемся замерзнуть. -
Events and texts
Год перелома: от сдерживания к ликвидации Григорий Охотин, сооснователь ОВД-инфо*, независимый исследователь на конференции «Российские реалии»: Политические репрессии в 2021 году перешли о сдерживающих к уничтожительным. Летом 2019 были масштабные протесты, удалось освободить и одного журналиста, и многих людей, которые были арестованы потом. Гражданское общество проявило солидарность. Но именно это и стало триггером дальнейших изменений: отравление Навального, уничтожение ФБК и «Открытой России», выдворение из России Команды 29, назначение иностранными агентами мейнстримных медиа. Это не имело отношения к думским выборам – эти изменения всерьез и надолго. Репрессиям свойственно расти, иногда с замедлением. Репрессии институционализировались, они перестали быть «рубильником», который можно включить/выключить по звонку из Кремля. У них появилась собственная логика. Репрессии – это реакция власти на угрозу. Этих угроз в перцепции власти становилось больше: протесты лета 2019, зимы 2021 и тд. Мы видим рост гражданского общества и снижение рейтингов власти. В сентябре эти тренды распространились и на нас – ОВД-Инфо признали иностранным агентом, затем был подан иск о ликвидации «Мемориала». Это ключевой момент: «Мемориал» - это символ гражданского общества. Для культурных, просветительских, гражданских проектов это знак: если можно ликвидировать Институт национальной памяти, то что говорить про какой-то исследовательский проект в регионе. Мы понимаем, что этот тренд продолжится. Политические репрессии распространяются за пределы традиционного для него поля на образование, культуру, урбанизм, исследовательскую деятельность. Это видно по университетской среде. Политические репрессии против медиа и гражданских инициатив – это лишь ядро. Мы видим и внутрибюрократическое, внутриэлитное давление, которое способствует росту репрессий. Атака на Шанинку, признание Bard-колледжа нежелательным связано с внутриэлитными разборками. У одних проверка прокуратуры, другие боятся открытия уголовного дела. Репресии захватили широкий круг элит. Внутрироссийские репрессии связаны с внешней политикой. Но сильнее влияют «цветные революции» и протесты внутри страны. Они влияют на риторику властей и их действия. Меняются общественные настроения – рейтинги властей падают, настроения людей меняются. С точки зрения поддержки режима все не очень хорошо. Власть не видит общество как субъект. Репрессировать нас не очень нужно – мы не представляем угрозы. Реальная угроза – члены элит, часть «их коллектива» - их надо ослабить, чтобы не дать людям во власти возможности общаться с нами, представителями гражданского общества. «Это все навсегда, пока не кончится». Когда и почему? Репрессии обычно заканчиваются демократизацией или сменой элит. Но почему происходит демократизация? Это связано с изменением восприятия репрессий в обществе. Отношение людей к полицейскому насилию уже изменилось. Масштабная кампания солидарности позволила освободить много людей из тюрьмы. Это даст окно возможностей для изменений. Меняются ценности людей. Россия находится в глобальном тренде – неприятие насилия постепенно растет. Растет доля людей, считающих инагентские законы репрессивными. Гражданское общество развивается, это дает надежду. Пока перспективы выглядят не особо воодушевляющими. 2021 год – год политической апатии. Но это похоже на торфяной пожар – мы не видим, как он тлеет. Но иногда – вспыхивает. Поводы для протестов – и сам пожар – никуда не делись. Сложились фундаментальные причины – растет запрос на изменение образования, здравоохранения, на качественную городскую среду. Государство не способно на них ответить. Этот фундаментальный разрыв определяет неизбежность перемен. Их главным актором станет общество. Мы способны на это. Надо поверить в свои силы и не очень бояться репрессий.