Предопределенность репрессий и культура пассивной адаптации.    Лев Гудков, научный руководитель Левада-Центра на конференции «Российские реалии»:   Меня удивляют разговоры о новой волне репрессий. Это странная реакция на происходящая, связанная с отсутствием понимания логики эволюции режима. Репрессии начались в начале 2000-х гг. НТВ, ЮКОС, мы, дальнобойщики, религиозные репрессии (исламисты, сектанты)… Это непрерывно идущий процесс, но почему-то каждыйраз он воспринимается вне связи с предыдущими этапами. «Пришли за коммунистами, но я не коммунист… А когда пришли за мной, некому было вступиться». Опора на силовой аппарат и политические технологии потребовались уже в середине 1990-х. Уголовное дело против Лужкова в конце 1990-х… Это непрерывный процесс формирования и укрепления режима, только объекты насилия были разные.   Не было люстрации и кадровых изменений в спецслужбах, они сохранили всю свою силу, все свои институты воспроизводства – подготовки специалистов. Регенерация проводящих экспансионистскую политику спецслужб была заложена в бюрократической логике. Парадигма тоталитаризма означает лишь экспансию государства на области, где его не должно быть. Именно это у нас и происходило. На фоне гибели «Курска», чеченской войны и борьбы с терроризмом были введены внеправовые ограничения на деятельность общественных организаций. Эта логика определена внутренними интересами силовых институтов, которые обеспечивают существование нашего политического режима. Легитимация этой системой сопровождалось уничтожением многообразия и апелляцией к истории. Сегодня объектом репрессий стали медиа, а уничтожение «Мемориала» может иметь символический эффект.   Фасеточное сознание репрессий – сегодня они направлены против одной, а завтра против другой группы – показывает ограниченность нашего социального анализа. Так, понятие авторитаризм неадекватно, поскольку не учитывает степень поддержки режима населением. К примеру, даже в Мурманской и Ленинградской областях 66-78% ничего не знают о Сандармохе (в Карелии таких 46%). «Лошадь можно подвести к воде, но нельзя заставить ее пить». Информация есть, но не воспринимается. Чем моложе респондент, тем выше вероятность, что о Сандармохе он ничего не слышал. И лишь 15-30% из числа слышавших о Сандармохе знают, что это восстановление памяти о сталинских репрессиях. Остальные предпочитают версии, не создающие конфликта с официальным нарративом (думая, что это памятник советским солдатам или всем жертвам советским репрессий).   О деятельности «Мемориала» знают всего 6% (среди молодежи – меньше). Одобрение его деятельности – 18% от общего числа, или 58% от тех, кто знает. Это проблема неспособности переживать чувства вины: прошлое дереализуется, вытесняется (Маргарет Митчелл). Только 12% от всех опрошенных считают процесс против «Мемориала» политическим (почти половина от доли знающих о его деятельности). Среди телезрителей чуть выше доля тех, кто относится к «Мемориалу» негативно. Но разница нерадикальна. Концентрированная среда поддержки «Мемориала» есть лишь в Телеграме.   Люди одобряют деятельность репрессивного государства. У них нет горизонта будущего, нет надежды на изменение ситуации. Они принуждены к лояльности режиму.