Пандемия страха и повседневность властного контроля. Валерий Подорога и Сюзан Бакморс о тоталитаризме   Наткнулся в бумагах на дискуссию о тоталитаризме, в которой участвовали философы Валерий Подорога и Susan Buck-Morss (Cornell University). Проходила она, видимо, в 1989-м, стенограмма вышла в журнале «Знание-сила», 2/1990. Остальные выступления не особо интересны, а вот фрагменты этих двух.   «Если ты не виновен сейчас, то будешь виновен завтра».   Подорога: Гитлеровская и сталинская машины власти создавались и функционировали совершенно различным образом. Первая была ориентирована на избавление немецкой нации от вины (Версальский договор). Патетическая масса, послушная гитлеровскому режиму, возникает на фоне отказа от чувства национальной вины, причем задается такое представление о территориальной, этнической и биологической целостности нации, достижение которой возможно лишь на путях тотальной милитаризации общественной жизни. Нация, захваченная единым милитаризованным движением, и есть та нация, которая стремится к освобождению от вины. Быть в непрерывном движении войны – вот стратегическая цель немецкого рейха.   […] Все чудовищные эксцессы массового уничтожения в нацистских лагерях, гитлеровский террор был строго локализован и направлен своим острием во вненациональные пространства. Если говорить в психиатрических терминах, то вина нации была умело смещена на другие национальные объединения и общности (евреи, славяне, цыгане и тд).   Террор же, который использовался в рамках становления сталинской тоталитарной системы, был террором диффузным, он был направлен на борьбу с внутренними врагами, чьи образы в каждую из волн террора менялись, поглощая часть населения. «Моральная сила» этого террора покоилась на развитии чувства вины. Машина сталинского террора требовала от всего общества только одного: признания виновности, «вечной вины перед властью». Если ты не виновен сейчас, то будешь виновен завтра. Сталинский террор был направлен на внушение потенциальной виновности.   Абсурд тотального террора (может быть, в этом причина его эффективности) заключался в том, что личная виновность навязывалась насильственно, под пыткой, но зато общепризнанной оказывалась потенциальная виновность. «Я не виноват, но другой же ведь действительно может быть виновен! Не поэтому ли я арестован?» Здесь возникает знакомое нам «смещение». Всегда существует некий третий (шпион, диверсант, бандит, троцкист, изменник и тп), из-за которого приходится страдать «честным и преданным людям».   Итак, вина смещается на великого анонима, а чувство страха непрерывно растет. Конец 1930-х годов это целая пандемия страха. Личное непризнание вины или ее вынужденное признание есть очевиднейшая предпосылка для возникновения вируса страха, - вероятно, одного из активнейших социальных ферментов, превращающих людей самых разных в одинаково молчаливых и податливых.   […] Сталин – человек письма» […]  «Сталинский режим осуществляет свою коммуникативную стратегию, признавая власть в качестве некоего святого текста, который записан до всякой произнесенной о власти речи, своего рода прототекст власти, окутанный мистическим таинством и первопосвящением». Сам отбор и формирование массы идут здесь через процедуры правильного чтения текстов власти. Но именно из-за того, что правильно прочитать невозможно, всякий, кто пытается это делать, подвергается опасности быть обвиненным в искажении «буквы» или «духа» текста.   […] Сакрализация текста власти идет через сакрализацию лика вождя как уникального знака абсолютной власти. В стандартном изображении сталинской эпохи – сталинский профиль, красный томик Конституции СССР и географическая карта – задан всеобщий коммуникативный код самой власти. Лик вождя выступает в качестве уникального посредника между законом «территории» и «письма». […] Чем больше ужесточаются правила чтения текста, тем меньше возможностей осуществить сам акт чтения, который постепенно сменяется умилением перед святым шрифтом и ликом вождя. (окончание следует)