Жизнь на Плутоне. Страница 7

​​Однако ж подлинное и окончательное осознание утраты сообщности (ля комюнотэ) — пишет Нанси — «заслуга» христианства: «сообщество» понимается как причастие, возможное от начала и до конца лишь в лоне мистического тела Христова. По Нанси, эта самая «сообщность» является одновременно и древнейшим мифом Запада, и наисовременнейшей и своевременнейшей мыслью о сопричастности человека божественной жизни: человеческая мысль, проникающая в чистую имманентность. В христианстве только-то и есть, что два антиномичных плана-измерения: план незримого Бога (deus abscondiius), на котором бог не перестаёт погибать, вплоть до его, бога, полного исчезновения в западной традиции (как убить то, что сто раз мертво?), и план бога-человека (deus communis), Брата Людей, изобретения семейной имманентности человечества, затем — изобретение истории как имманенции спасения. Короче говоря, та еще демонология. А ЕС — страна советов.

​​В “La communauté désoeuvrée” Жан-Люк Нанси ратует за восстановление малых сообществ, "Gemeinschaft". Это такая домодерновая община, “голубая мечта” и “золотой век” республиканизма. Чистой воды новоевропейский коммунизм в шизо-глокалистском изводе. Противопоставляя их зоне "отчуждения", в каковую свернулся современный (поствестфальский) мир, засеянной "Gesellschaften". Тезис Нанси в том, что в основе «западного» политического мышления лежит тайно или явно декларируемое стремление вернуться к оригинальному («теплому-ламповому») сообществу-гемайншафт, чей светлый облик переливается в отражениях, высматриваемых в светлых руссоистских истоках коммунитаристской мысли. Gesellschaft (не зря так немцы зовут бизнес-корпорации) — среда дискоммуникации, произвольная сумма анонимов — эгоистичных индивидуумов (продуктов распада сообщества), пространство дезинтеграции, умножающее в геометрической прогрессии насилие, эрозию норм, ценностей и так далее. Единственно верное решение — вернуться к заветам дедушки Руссо и немецкого романтизма. По словам Нанси: «Потерянное или разрушенное сообщество (или сообщность-la communauté) можно проиллюстрировать всевозможными способами и парадигмами: первобытная семья, афинский полис, Римская Республика, раннехристианская община, корпорации, коммуны или братства [«фратернитас» Нанси не кавычит, но мы-то понимаем о чем заговаривается страсбургский мудрец;] — всегда толкуется о потерянной эпохе, в которой сообщество было соткано из гармоничных и нерушимых уз, предоставлено самому себе со своими институтами, обрядами и символами, репрезентациями, в том числе и в виде животворящего дара тождества самому себе, коммунальной интимности и имманентной автономии. Сообщество (сообщность), отличное от общества (la société) (являющегося простым собранием и дисперсией сил и нужд (мощностей и потребностей)) и противопоставленное империи (разрушающей сообщество, подчиняющей народы своему оружию и славе), — это не только взаимная конъюнкция ее членов, но ещё и чистая имманентность (органичная общность сообщества со своей сущностью). Оно не только конституировано как справедливое распределение целей и благ или удачное равновесие сил и авторитетов, а, прежде всего, создано из разделения, распространения и усвоения идентичности во множественности, каждый член которой самоидентифицируется только через дополнительное опосредование своей идентификации живому телу сообщества. В девизе Республики «братство» означает сообщность-коммюнотэ: образец семьи и любви». Ну да, масонское «братство» и означает, естественно. Ностальгическая мысль о том, что прежние времена не чета нынешним — вполне узнаваемая парадигма повседневности на протяжении всего обозримого исторического времени. Однако, это вовсе не отсылка к реальному периоду истории («братья»-то «работают»). Эта ностальгия сопровождала западный мир с пеленок: в каждый исторический момент Запад являл ностальгию (лил крокодиловы слезы) по исчезнувшему сообществу архаики, оплакивая семейственность, братство и дружество (конвивиальность). Дебют новоевропейской истории — отъезд Одиссея и водворение в его дворце соперничества, раздора, заговоров. Вокруг Пенелопы, ткущей, беспрестанно распуская и начиная работу наново, саван интимности, женихи устрояют социальные, военные и политические мизансцены — чистую экстериорность».

«Мы оглядываясь, видим лишь руины». Кронпринц с супругой посещает ломплощадку #N.

​​Сегодня, как известно, 200-летний юбилей Федора Достоевского, главного с огромным отрывом русского писателя. Дата, если и отмечается в России, то очень тихо (что чудовищно несоразмерно масштабу личности) — не сравнить с цирком, устроенным в честь 200-летия Пушкина при позднем ельцинизме (и то, и другое — плохо). Тексты, мысли и концепты Достоевского — и есть, скажем так, высокопарно, дом нашего национального бытия. ФМ — один из немногих противовесов насаждаемой у нас негативной геопоэтики. Титан, совершивший подвиг терра- и смысломорфирования в отношении всего русского. Кажется, что персонаж Порфирия Петровича, этого скромного, вкрадчивого, мудрого и ласкового русского квестора, лучше всего отражает личность автора. Он и есть тот самый великий инквизитор на страшном суде, который мир спасает, противостоя злому севильскому старику из поэмы Ивана.

Пересматривая видеозаписи Шейна Мак-Гована, немного приблизился к пониманию концепта «поэт моди». Ну да, Шейн на всех видео (да и в целом) является в отвратительном виде. Сын презираемых в расистской стране (и родине расизма, в первую голову — социального) представителей одной с «автохтонами» расы: ирландец, сын беженцев, уроженец Лондона, удостоившегося от поэта одной только характеристики — dirty old town. Поэт в строгом смысле слова — момента-тайминга (а к чему поэты, как к не описанию momentum!?), когда на тебя несется кулак (“across the bridge”), но это совершенно неважно, не потому, что ты бесчувствен (хотя и поэтому тоже), а потому что это такой (показывает фигу) пустяк. Старательно трезвый исполнитель Кристи Мур и его измученный служка-гитарист служат резчайшим контрастом. И сразу становятся более понятными вроде бы протокольные слова про “man of words, man of music”.

​​Notre histoire est noble et tragique Comme le masque d'un tyran Nul drame hasardeux ou magique Aucun détail indifférent Ne rend notre amour pathétique Et Thomas de Quincey buvant L'opium poison doux et chaste À sa pauvre Anne allait rêvant Passons passons puisque tout passe Je me retournerai souvent Les souvenirs sont cors de chasse Dont meurt le bruit parmi le vent ----------------------------- Роман наш благороден и трагичен, как маска древнего тирана, ни авантюрная магическая драма, ни самая необязательная мелочь нашу любовь не встрепенёт, а Томас Квинси пьёт свой опиум, яд целомудренный и терпкий, плетётся, бредя, вслед за бедной Анною своей. Идём, идём - ведь всё проходит, я обернусь ещё не раз. Воспоминанья суть охотничьи рожки, гул коих развевает ветер.