Afraid of Virginia. Страница 3

Новый текст. Скоро: прямо под Рождество.

Моё сердце бьётся так быстро,
под двести
ударов
даров
ров
рёв
в минуту.

Минута
лопнет тебе на грудь.
От того, что я знаю.
Я просто схожу с ума, папа,
просто схожу с ума.
Я
на крыше и я говорю...

Новый автор. Новый текст. Скоро.

души меня что есть мочи души меня святыми мощами спирта парами духов цветами и очками бромовым баром оправой очков

отравой очков

ночи

забытого

Таллина

Я стою

в кухонном

тупике

и дышу твоим духом сквозь временные проталины

Арьерагард.

Всем очевидно, что русский авангард – явление слишком массовое и сложное.
Вдоль и поперёк изученный
изломанный
и измученный
кабинетными фанатиками, он так и не пережёван большинством людей до сих пор.
Слишком много имён. Слишком много идей. Слишком сложно найти что-то стоящее, словно это хорошая вещь в сэконде.
Я давно знал Игоря Терентьева как участника группы 41°, но только недавно
по-настоящему нашёл его.
Я прочитал его тексты.
И те дали мне редкое и очень ценное чувство
внезапности.
Я читал эти стихи, поглощал строчку за строчкой и абсолютно не знал,
совершенно не знал,
что ждёт меня впереди.
Было совершенно не ясно, с чем играет этот безумец: со словами, со звуками, образами, сюжетом...
Казалось, что со всем сразу.
Ведь в этой поэзии
разрушается всё.
Разрешается всё.
Разряжается всё
ружьё
сразу
дробью
по нашим глазам.
Мало кто
мог создать из текста что-то подобное.

"Ноге
Бегущего
За мной злосчастья
Обернувшись подрежу вытянутую жилу
Часы
Остановлю у постели
Друга
Сяду на падшую кабылу
И до тех пор буду перескакавать
Шпагат
Пока земля не станет кофейной
Гущей
Тогда продам лошадь в цирк
И на престарелой итице
Долечу до гаванских денег
Там спешусь
И под заработанный остров
Повешу
Берцовую кость".
И. Г. Терентьев

Р. С.

Вещи.

Часто в Вирджинии мы говорим о том, что текст как носитель сюжета исчерпал себя.
Сдулся.
Сдался.
Уступил место кино и театру, которые справляются с передачей сюжетности и атмосферы намного-намного лучше, чем голый текст.
Кризис текста как способа передачи сюжета.
Кризис литературы
как апогея сюжетности наметился ещё несколько десятилетий назад. Одно из свидетельств тому –
Шозизм.
Направление, разработанное Роб-Грийе и другими последователями "нового романа" во второй половине прошлого века.
Шозизсты, осознав, насколько скучна и тупикова сюжетность текста,
нарочно
заменили её на нечто более скучное и тупиковое – вещи.
Они стали забивать страницы бессмысленным описанием вещей.
Поджигать
и закуривать.
Прожигать
и запутывать.
Эти описания никак не были связаны с сюжетом, никак не могли быть оправданы с точки зрения утилитарности, смысла, эстетики и прочих
архаичных литературных принципов.
Они просто были.
Огромные, бесполезные, тупые.
Были как самоцель.

Вот несколько примеров из романа Роб-Грийе "В лабиринте":

"Новая улица, как и предыдущая, снова приводит его к перекрестку, где в десяти метрах от угла,
занимая небольшой сегмент тротуара, стоит последний фонарь, а кругом тянутся такие же, как прежде, фасады.
Вокруг основания опоры – в виде опрокинутого конуса – вьется такой же точно литой металлический плющ, с таким же изгибом плетей,
с такими же листьями, с такими же ответвлениями, с такими же причудами растительности и такими же пороками металла, как у прежних фонарей.
Выпуклости рисунка подчеркивает такая же каемка снега. Возможно, это тот самый перекресток, где должна была произойти встреча."


"По одну сторону углового фасада, на каменной стене, нет никакого обозначения.
По другую – почти на трехметровой высоте прибита обычного образца голубая эмалевая табличка, расколовшаяся так, словно мальчишки выбрали ее мишенью и яростно закидали увесистыми булыжниками; на ней можно было прочитать лишь слово «Улица…» и далее две буквы: «…на…», после чего надпись обрывалась концентрическими зазубринами следующей дыры.
Впрочем, название, значившееся на табличке, первоначально было, по всей вероятности, очень кратким.
Повреждения, видимо, давнишние, потому что обнажившийся металл уже сильно проржавел."


"Сияющий белый овал ручки сверкает всеми точками поверхности; прежде всего он поражает своим блеском в самом верху; затем, более протяженное,
но менее ослепительное местечко находится справа, образуя нечто вроде четырехстороннего криволинейного многоугольника. Кроме того, светлые разводы различной длины,
ширины и яркости повторяют, с разными промежутками, общие очертания округлостей ручки, как это принято делать на рисунке для придания ему рельефности".

Р. С.

Новый текст. Скоро.

я
королева в строю
израненных
я на коленях стою

и з р а и л е в ы х

Промо к минской выставке. Ищите в вк.

Новый автор. Новый текст. Скоро.

я искусству в горле рыбная кость ком слюны першинка
человек пещерный
я пи-шу я число пи я пи-шущая машинка
......печатная......

Инспирэйшн.

Мы придерживаемся модернисткой стратегии в том, что мы делаем.
Все тексты Вирджинии, вёрстку Вирджинии мы стремимся сделать максимально уникальными, максимально не похожими на то, что окружает нас на данный момент. И на то,
что будет окружать нас завтра.
Мы не первые на этом пути.
Ища инспирэйшн, мы часто смотрим назад. И мы много обращаемся к авангарду периода интербеллума.
В этом очень помогает сайт monoskop с его гигантской коллекцией авангардных и модернистских журналов.
https://monoskop.org/Avant-garde_and_modernist_magazines
Здесь есть всё. На самом деле всё. Популярные Баухаус и Леф и огромное поле малоизвестных восточноевропейских журналов.
Всё начинается с безликих изданий начала века и доходит до безумия сюрреализма начала сороковых.
Нет смысла рассказывать о каждом журнале отдельно, особенно о самых популярных из них. Но вот небольшой список малоизвестных журналов, которые ничуть не уступают своим растиражированным собратьям и будут интересны всем, у кого есть возможность видеть.
Изданный в Югославии дадаисткий 75HP ценен не только своим сумасшедшим дизайном, за который отвечал Виктор Браунер (позже – один из самых топовых сюрреалистов Франции), но и текстом. Именно в нём Иларие Воронка и Тристан Тцара опубликовали свой манифест пиктопоэзии, в котором рассматривали поэтический текст как элемент живописи.
Журнал Блок, издаваемый Владиславом Стржеминским с 1923 по 1926 гг. и свёрстанный местами просто божественно, был первым журналом польских конструктивистов. На его страницах публиковались передовые тексты по теории искусства и самые смелые архитектурные проекты. Среди авторов журнала были Казимир Малевич, Филиппо Маринетти и Людвиг Мис ван дер Роэ.
Документум – журнал венгерского художника и писателя Лайоша Кошшака, выходящий в Будапеште в 1926-1927 гг. Журнал стал площадкой, на которой возникла венгерская сюрреалистическая литература. Именно с него начал свою карьеру один из самых крутых венгерских писателей – Тибор Дери.
Ацефал – культовый журнал Жоржа Батая c легендарной обложкой, которая не раз была возведена в тату. Авторы Ацефала писали о философии Ницще, оргиях, солнце и жертве. Они не гнушались ни немецкого идеализма, ни описаний того, как люди, глядя на солнце, выдавливают себе глаза.
https://monoskop.org/75HP
https://monoskop.org/Blok
https://monoskop.org/Dokumentum
https://monoskop.org/Acephale

Р.С.

Табу.

Мы часто говорим, что литературе прошлого – даже недавнего прошлого – было проще. Ведь чтобы сделать что-то действительно значимое, выйти за рамки привычных структур, художнику совсем не обязательно было придумывать что-то принципиально новое: новую форму или новый жанр, достаточно было просто нарушить табу. Жорж Батай с его «Историей Глаза», Берроуз с его марокканскими мальчиками и наркотиками, Селин с его жалким детством и присохшей коркой дерьма в заду – все они не сделали для литературы ничего нового. Их тексты написаны обычно. Слишком обычно. Но их вклад велик, ибо они говорили о том, о чём другие говорить не решались.
Сегодня, когда из табуированных тем живы разве что радикальный ислам и педофилия, и те с огромной натяжкой, путь нарушения табу для литературы исчерпан. Но у нас остались прекрасные образцы того, как литература садилась на сморщенное лицо безмозглого морализма и диктовала новые правила.

Один из самых изящных образцов, на мой взгляд, манифест Валери Соланс «Общество Полного Уничтожение Мужчин» («ОПУМ»; в оригинале «SCUM», что также можно перевести как мразь).
Биография Валери Соланс будто специально написана для мерзкого стереотипного байопика, но когда понимаешь, что всё это было с ней на самом деле, влюбляешься безумно сильно. Её первый лесбийский секс был в католическом пансионе, когда ей было 14. С 15-ти она жила на улице, мечтала стать учёным и зарабатывала на колледж проституцией. В 1968-м она совершила покушение на Энди Уорхолла (про это даже снят довольно посредственный фильм), а годом ранее издала «SCUM». В своём манифесте Соланс отрицает мизогинию Фрейда и говорит о том, что это мальчики с их мерзкими членами с детства завидуют девочкам, поэтому нуждаются в доминирующем поведении и саморекламе себя.
Если даже сегодня мы встречаем реакцию на «ОПУМ» вроде:
«По мнению Валери Соланас, я тупой и бесчувственный. Видимо, поэтому я не смог проникнуться глубокими мыслями сего трактата. Может быть, женщины смогут понять свою соплеменницу лучше, но мужчинам категорически не советую это читать. Честно говоря, сомневаюсь, что найдётся много женщин, которые это оценят»
Или
«Ну что можно сказать после прочтения? Количество феминизма, конечно, очень высокое, так что не каждому это придётся по душе»
(цитаты с сайта https://www.livelib.ru), – то можно представить себе, какой резонанс этот текст вызвал в конце шестидесятых, и насколько он же он хорош в принципе.

«Иными словами, у женщин нет зависти к пенису, это мужчины завидуют влагалищу. Когда мужчина приемлет свою пассивность, считает себя женщиной (мужской род, как и женский, считает, что мужчины – это женщины, а женщины – мужчины) и становится трансвесститом, он теряет желание ебаться (или делать что-то подобное; он находит себя переодевшись в женщину) и отрезает себе хуй. После этого он получает постоянные многообразные сексуальные ощущения от того, что «он – женщина». Для мужчин ебля – это защита от желания обладать женщиной. Секс – сам по себе сублимация. Из-за своего стремления компенсировать свою неженскость, и неспособность сочувстовать и общаться, мужской род превратил наш мир в кучу дерьма. Это они виноваты в том, что происходит…»
Валери Соланас. Манифест Общества Полного Уничтожения Мужчин (ОПУМ)

Р. С.

Новый автор. Новый текст. Завтра.

«Кали расстроится, растворится, она вытечет, расструится. Я подвожу её к краю обрыва. Я умоляю её веселиться или вселиться…»

Наши открытки на фестивале современного искусства edge.

Теория.

Чтобы понять теоретическую базу текста-как-искусства, необходимо обратиться к работам, которые повлияли на становление текста-как-искусства.
Ведь осознанно или нет,
Косвенно или нет
Мы впитали многие идеи прошлого, прежде чем осознать, что текст способен быть искусством. Один из источников таких идей – небольшая книга немецкого литературоведа Оскара Вальцеля "Проблема формы в поэзии", написанная им в 1919 году.

Свою работу Вальцель начинает с цитаты Гёте: "В художественном произведении людей больше интересует „что“, чем „как“; первое они могут воспринять по частям, второе они не в состоянии охватить в целом..."

Именно с этого когда-то начиналась Вирджиния.
Три года назад, когда я рисовал на обороте чека из Икеи наш логотип и спрашивал себя: "Зачем я создаю Вирджинию? Какое высказывание здесь кроется и ради чего я буду тратить столько сил?", – я думал, прежде всего, об этом.
Неважно, что я пишу, важно как.
Люди обращали внимание на мысли, сюжеты, эстетку, но всё это было вторично.
Теми, ещё очень примитивными, текстами я не хотел сказать что-то конкретное. Не хотел донести какие-то мысли, не хотел погрузить читающего в какую-то атмосферу. Я не хотел сказать
вообще
ничего.
Я всего лишь хотел крикнуть:
"Эй!
Смотрите!
КАК я умею говорить!"
На первый план всегда выходило как.
Неудивительно, что люди этого не поняли.
Человек, день назад вставший с инвалидного кресла, не сумеет красиво пройти по подиуму – он вряд ли вообще сможет осилить его целиком.
Таким был я.
Но прошло три года, люди обсуждают, люди пишут мне, и я вижу,
что теперь они обращают внимание на то как написаны мои тексты.
Я на верном пути.

Для идейного наполнения Вирджинии "Проблема формы в поэзии" Вальцеля интересна тем, что в ней он порицает своих современников за то, что те не считают поэзию искусством.
Это ещё не текст-как-искусство, но уже поэзия-как-искусство. В случае Вальцеля сама риторика важнее, чем смысловое наполнение.
Ведь понятие поэзии-как-искусства он использует не для создания Новой литературы и не для разговора о ней.
Он смотрит на поэзию как на искусство только для того, чтобы приравнять её приёмы к приёмам музыки, архитектуры, графики и живописи.
Здесь Вальцель склоняется в сторону позитивизма, что простительно для второго десятилетия двадцатого века.
Вальцель объявляет своей целью создание некоего универсального метода, с помощью которого можно будет рассматривать все виды искусств.
Для него сплав науки о тексте с наукой о музыке и изобразительных искусствах неизбежен.
Ведь мы уже применяем к литературе, – говорит он, – в прямом или переносном смысле такие слова как ритм, аккорд, лейтмотив, мажоры, миноры, оттенок, набросок, колорит и прочие из других областей искусств.

Большое внимание Вальцель уделяет ритму текста.
Именно текста, ведь в рассуждениях о ритме, он перестаёт ограничивать себя поэзией.
Ещё в самом начале Вирджинии для меня одним из главных стал вопрос о том, как ритмически будет построен текст. Очевидно, что толкования ритма, которое есть в бытовом понимании поэзии, здесь недостаточно.
Более того, мне кажется разумным отринуть дихотомию "проза-поэзия" и использовать для любых произведений слово "текст".
Позже я скажу, почему.

Что касается ритма,
Прочитайте внимательно любой из этих текстов:
http://a-o-v.me/devil/
http://a-o-v.me/time
http://a-o-v.me/actor/
И вы поймёте, что есть настоящий
РИТМ

В "Проблеме формы в поэзии" Вальцель сравнивает текст с музыкой, ссылаясь на работы О. Рутца и говоря о некоих трёх мелодичных типах, в которых есть куча подтипов и на которые можно разбить все тексты.
Выводы Вальцеля, вероятно, выглядят претенциозными, но тем не менее интересными
И важными
Для понимания того, как родилась концепция текст-как-искусство.

Р. С.

Новый текст. Скоро.

Идём
Бежим
Пошли
Пошлим
До вершин непросто достать,
Так давай помогу,
Давай подсажу
На морфин

Эстетика.

Наверное, самая понятная из всех категорий, составляющих «text is art».
Из более чем полутысячи текстов, что мне прислали за последние три года, ни в одном не было ни сильной игры слов, ни метафор, ни фраз, которые хотелось повторять снова и снова… Снова и снова. Никакого насилия над языком. Никакой власти над ним. Никакой страсти под ним. Слепое вылизывание канонов не так,
Как богиня вылизывает богиню,
А так,
Как ребёнок с ДЦП вылизывает чупа-чупс.
И всё-таки
В некоторых присланных текстах была эстетика.
Сильная эстетика. Сильные описания и сильные образы.
Люди знают.
Знают, как делать эстетику и как делать её хорошо.
Разумеется, я не знаю всей литературы. Никто не знает.
Но иногда мне кажется, что в литературе уже не может быть ничего лучше эстетики Арто.
Нам никогда не переплюнуть его.
Можно даже не пробовать.
Просто
Почувствуйте это:

«Ван Гога можно было бы назвать человеком психически здоровым: за всю жизнь он всего-то навсего спалил свою руку, да и в остальном, лишь однажды отрезал себе левое ухо. И это в мире, где каждый день поедают вагины в соусе из трав или гениталии новорождённого, исстёганного до полного исступления –
Выхватывая того чуть ли не из лона матери
…наша нынешняя жизнь продолжается как ни в чём не бывало в своей обстановке разврата, анархии, хаоса, бреда, беспутства, хронического безумия, буржуазного ступора, психической аномалии (ведь анормальным стал не человек, но весь мир), намеренной непорядочности и невероятного лицемерия, сального презрения ко всему, что являет хоть какое-то благородство.
Повсеместного утверждения миропорядка, целиком основанного на торжестве первобытного бесправия,
и, наконец, преступления, возведённого в систему».

Атнонен Арто. Ван Гог. Самоубитый обществом.

Р. С.

Новый текст. Завтра.

«Где бы мы ни были.
Наш загородный дом. Наш задомный город. Всё наше, всё такое наше… Я узнаю её, узнаю её, узнаю её.
По опечаткам пальцев.
С каждым выбитым зубом. С каждым следом, что я вынужден прятать.
Я верю в нас всё сильнее, я ВЕРЮ в нас всё сильнее.»

На выставке зачекинились.

Текст — это искусство.
Вирджиния не перестаёт это постулировать.

Тезис можно понимать двумя способами: текст-как-самостоятельное-искусство и текст-как-часть-изобразительного-искусства. Мы, как вы знаете, поклоняемся первой интерпретации, однако активно используем вторую при визуальной подаче, создавая синтез разных видов искусства.

Вопросы второй интерпретации можно исследовать на выставке «Введите свой текст...» (http://entertekst.ru/) в Петербурге. 11 крутых художников объединяет активная роль текста в произведениях, но разделяют причины обращения к нему как выразительному средству. Не ждите ответов на вопросы — выставка, скорее, поднимет много новых. Зато будет ярко, интересно и много букв.

Есть семь дней, чтобы успеть.
На открытии вы сможете встретить нас с Романом.

Come and see!

Л.

Я хочу найти рамки дозволенного

Чтобы коснуться.
И облизнуть.
В своём манифесте на сайте Вирджинии я писал:
«Авторам прошлого куда легче было становиться поэтами, раздвигая рамки сознания, репрессированного патриархальной моралью, и переча своим матерям. Большинство из них становились поэтами, не создавая принципиальное новое, но открывая запретное. Такими, например, были битники, Селин и Маркиз Де Сад.
В культуре времён апокалипсиса нет ничего тёмного и нет ничего запретного. Некоторый шарм сохраняют разве что терроризм и педофилия, но и на них давно направили прожекторы, их заставили для нас танцевать...»

Так проще. Немного проще…
Александру Солженицыну не нужно было придумывать ничего нового, чтобы внести вклад в культуру – достаточно было сказать о том, о чём все боялись сказать. Евгению Додолеву достаточно было лишь написать о проститутках, чтобы стать лучшим советским журналистом. Жоржа Батая могли запомнить только за то, что он описывает, как девочка вытащил глаз из мёртвого священника и вставила его себе во влагалище.

Я искренне верю, что ценно только то искусство, которое несёт в мир что-то новое. Расширяет мир для сознания. Остальное – только захламляет культуру. В своём манифесте я ссылаюсь на Генри Миллера:

«Генри Миллер понимает поэта как того, кто выходит за рамки структур. Того, кто расширяет представления людей тем, что он делает. Ван Гог был поэтом в той же степени, что и Арто. Ле Корбюзье – такой же поэт, как и Летов. Поэтом может быть кто угодно: фотограф, дизайнер и архитектор».

Выйти за рамки структур можно двумя путями: создать что-то новое или вскрыть доселе запретное.
Второй путь проще, намного проще. Для него требуется всего лишь смелость.
Но в современной западной цивилизации
почти не осталось запретного.
И простой путь отныне закрыт для нас.
Пару лет назад я начал думать об этом, после того, как прочёл «Культуру времён апокалипсиса» Адама Парфея. В этой книге много текстов о тех, кто ещё пытается наполнить культуру, ломая панцирь запретного. Последние герои. Маньяки, извращенцы, безумцы – каждый ярлык звучит так, будто это что-то ужасное. Будто быть поэтом – это ужасно.

Это очень красивая книга.
Вот небольшой отрывок из первой её главы:

ИНТЕРВЬЮ С ПИТЕРОМ СОТОСОМ, ИЗДАТЕЛЕМ ЖУРНАЛА PURE

– Что заставляет вас создавать прописанные до мельчайших деталей графические изображения жестокого, извращенного человеческого поведения?

– Я большой любитель крайнего сексуального насилия и садизма, и поэтому провожу много времени с теми, кто разделяет мои вкусы, изучая этих людей и получая от них удовольствие…

– Что влечет вас к людям, участвующим в актах крайнего садизма, и почему вы тратите так много своего времени и энергии на публичные заявления о своих предпочтениях и одобрение тех, кто нарушает табу?

– Меня привлекают реальные люди, которым удалось вырвать максимальное наслаждение из своей жизни. Люди, достигшие вершин власти и удовольствия...

– Что может быть восхитительного в свирепом убийце и палаче?

– Я не нахожу всякого, кто убивает, избивает или насилует, восхитительным. Меня интересуют те люди, которые в полном объеме видят и правильно понимают свои инстинкты, а затем начинают удовлетворять их. Я уважаю таких людей…

Р. С.