Marina Akhmedova. Страница 146

Вопрос, возникший после очередной стычки в родительском чате, забитой стрелкой и Ледовым побоищем в Питере - «Что случилось с людьми? Раньше родители школьников не дрались». Ничего с родителями не случилось, раньше они не дрались потому, что не было соцсетей. А соцсети облегчили процесс оскорбления. Легко оскорблять, когда не видишь лица оскорбляемого.

Друзья, вы помните, как в конце прошлого года мы пытались спасти младенца, у которого была диагностирована спинально-мышечная атрофия (СМА). Нужно было собрать деньги на две инъекции Спинразы, каждая стоила 7 миллионов рублей. И мы собрали. Потому что очень хотелось спасти Алешу.

Пригодилась только половина суммы – младенец ушел. И это было довольно тяжко. Хотя все бы было ничего, если бы я просто пообщалась с его родителями, а его не видела. Но маме Алеше захотелось, чтобы я посмотрела младенцу в глаза. И, конечно, мне было грустно, когда все закончилось вот так.

Оставшуюся сумму родители распределили по благотворительным организациям. А мне стали нескончаемо приходить сообщения с просьбами собрать денег для еще и еще детей со СМА. Но я больше на Спинразу не собирала.
Я считаю, что это исключительная задача государства – обеспечивать препаратом. Потому что Спинраза нужна в течение всей жизни, и семье невозможно постоянно зависеть от сборов.

В этом году мы с Валерием Фадеевым съездили в гости к двухлетней Варе – у нее СМА. Ей диагноз поставили до регистрации Спинразы в России. Настя – ее мама – судилась с медучреждением, которое поставило диагноз, но отказалось назначать незарегистрированный препарат. Суд иск отклонил. Варю спас производитель, который выделил ей шесть инъекций. Но только шесть.

После этого Валерий Александрович обратился в Минздрав – предложил включить Спинразу в перечень жизненно необходимых и важнейших препаратов ради сохранения детских жизней. «А в регионах сложная ситуация и без того, и они самостоятельно не могут обеспечить этих детей» – говорил он в письме.
Ответ Минздрава в письме Совету по правам – «принято решение рекомендовать данный препарат к включению в список жизненно-необходимых». СМА будут лечить за счет государства. На это пойдут бюджетные средства, полученные за счет повышения налога на доходы свыше 5 миллионов рублей. А предварительно лечение получат 25 тысяч детей.

Ходила на маникюр. Обычно неразговорчивая мастер вся изъерзалась.
– Мне предложили стать директором и купить квартиру в Москве за тридцать пять процентов от стоимости, - не выдержала она.
– А кто остальные проценты оплатит? – поинтересовалась я.
– Кооператив, - гордо сказала мастер. – Я была на конференции, из-за этого я перенесла ваш маникюр.
– И что там? – спросила я.
– Там надо было прийти в дресс-коде, и еще за вход заплатить шесть тысяч.
– Ого, - сказала я.
– Но там нас кормили! – возразила она, и я не стала уточнять что такого она съела на шесть тысяч. – Нам сказали, что нужно всего лишь сделать первоначальный взнос в кооператив – тысячу триста евро.
– А у вас они есть? – спросила я.
– Пока нет, - ответила она. – Но эти деньги упадут на ваш кооперативный счет, и вы сможете следить за ними в приложении.
– А снять сможете? – спросила я.
– Об этом ничего не говорили. Но ваш счет будет расти, если вы приведете нового члена. Один стоит четыреста евро.
– А как вы думаете, из каких денег эта сумма будет вам выплачиваться?
– Из членского взноса того, кого я приведу, наверное… - подумав, сказала она. – И вы будете видеть этот гонорар в приложении. Еще каждый месяц нужно платить членский взнос. И потом, когда до вас дойдет очередь, вас назначат директором кооператива.
– И что, потом там все будут одни директора? – спросила я.
– Не знаю, - подумав ответила она. – А потом, когда подойдет ваша очередь, вам купят квартиру, и в ней можно будет жить и постепенно выплачивать кооперативу ссуду.
– А что за люди туда вообще пришли – на эту конференцию? – спросила я.
– Было много киргизов, - сказала она. – Они пришли в костюмах. И они все выходили с этой конференции такими счастливыми! А я не платила за вход. Мне подруга купила билет, она уже член, и теперь мне так стыдно не вступить туда, - вздохнула она, работая пилкой, - человек шесть тысяч на меня потратил.
– Чтобы заработать на вас деньги, - заметила я.
– Не знаю, - сказала мастер и мечтательно вздохнула, уже погрузившись окончательно в подпилку моих ногтей.
«Короче…. можно еще короче… мне надо как можно короче» – говорила я, но она меня не слышала. Она мечтала о том, что когда допилит мои ногти и другие ногти, она соберет тысячу триста евро, отнесет их в кооператив и станет директором с квартирой. А я представляла себе жителей Киргизии в смокингах, с блаженными улыбками мечты на лицах. И в этот момент я поняла, отчего они были такими счастливыми и отчего сейчас улыбается моя мастер. Если раньше они мечтали о том, чтобы по щучьему велению из водителя такси превратиться в директора, украдкой, со стыдом, ведь никто не дурак, чтоб не понимать – для того, чтобы стать директором и обзавестись квартирой, нужно не только мечтать, но и что-то делать. А теперь какой-то болтливый дядя одел их в костюмы и доходчиво объяснил – ваша мечта легальна, у вас теперь есть все козыри, чтобы мечтать. И не говорите потом, что вас обманули. Право на мечту вы купили в чистом виде.

Зашли в Смоленске в кафе. Заказала грибной суп-пюре. Принесли. Хлебнула пару ложек, и тут вылез он - жирный чёрный волос с какой-то части мужского тела. Я стыдливо отодвинула его на край тарелки и позвала официанта.
- Вы видите это? - тихо спросила я, ткнув пальцем в волос.
- Д-да-а, - прищурившись, ответил молодой человек.
- Что это? - полюбопытствовала я.
- Это... досадное недоразумение, - выдавил он.
- Вы думаете? - заговорщицки спросила я. - А мне показалось, что это волос. Мужской.
Молодой человек ещё раз сунул нос в тарелку и сделал трудное лицо.
- И что вы собираетесь в связи этим предпринять? - подсказала я.
- Мы заменим вам суп.
- Я больше не хочу ваших супов.
- Мы подарим вам блюдо за счёт заведения.
- У меня теперь ассоциации с волосом.
- Мы сделаем вам скидку.
- Это не окупит моих моральных страданий.
- Я... я тогда не знаю, - пробормотал он.
И тут я подняла глаза на официанта, и увидела, что он смотрит на меня так, будто я гораздо страшнее того жуткого волоса, который лежал на краю моей тарелки.
- Ну ладно, - сказала я, - несите деруны.
Он ушёл, унося суп и украдкой оглядываясь на меня.
Съела деруны. Но почему-то меня не оставляет чувство, что во всей этой историей главным злом оказалась я.

Поздравляю всех нас с тем, что Марина Ахмедова @Marinaslovo - теперь в составе Совета по развитию гражданского общества и правам человека. Очень правильное решение Президента!

https://t.me/Marinaslovo/2195

Спасибо, Катя
https://t.me/ekvinokurova/15826

Друзья, спасибо за поздравления. Я рада этой возможности - быть членом Совета по правам человека при президенте. Указ вчера видела) Немного волнуюсь, но все-таки надеюсь на то, что смогу как-то лучше и больше помогать людям.

C сочувствием отношусь к Валерию Меладзе, которого не слушаю. Очень жаль всех людей, потерявших работу. Среди них далеко не только артисты. Рядом с моим домом закрылось ателье и несколько салонов красоты. Но при всем моем сочувствии, когда Меладзе призывает к байкоту, чтобы в новогоднюю ночь люди не увидели в телевизоре ни одного артиста, и поняли, что артистов срочно надо спасать от безденежья, не могу не сказать: многие годами только об этом и мечтают – чтобы вот этого всего в новогоднюю ночь не видеть.

Сергей Кириенко сказал, что в стране могут быть формально закреплены такие профессии, как писатель и композитор. Уже прочла разные мнения на этот счет, и у меня, как всегда), есть свое.

Я – за. По мне, так наконец-то. Это ясно, что писателями и композиторами рождаются, и ты не можешь назначить кого-то тем или другим, если у него нет таланта.

Но я смотрю на современную писательскую среду, и вижу, как многим авторам хочется писать книги, а они вынуждены работать на другой работе, потому что писательство только в редких случаях приносит денег. В каких-то странах писатель может получить на год двадцать тысяч евро поддержки от государства и уйти писать книгу, не отвлекаясь на заработок. Я понимаю, что в нашей стране такое невозможно, но если за формальным закреплением профессии последует какая-то поддержка, и закрепление авторитета писателя (а не только авторитета спортсмена и блогера), то я, как писатель, за.

Сегодня ожидала в коридорах гигантского НИИ, где на одном из этажей застала очередь и начатый уже разговор мужчины и женщины.
– В Союзе все было другое, - говорила она, сидя на стуле у стены. – Кажется, что все изменилось в лучшую сторону. Еды стало больше, еда стала вкусней. Телефоны… Мы так привыкли к телефонам, куда мы теперь без них. Всего стало больше, все стало лучше. Но почему мне все равно кажется, что все изменилось в худшую сторону? – задумчиво спросила она.
– Хотите вернуться в Союз? – спросил немолодой мужчина, оторвавшийся от созерцания пола.
– Нет. Мы туда не вернемся.
– А нас туда никто и не зовет, - с сожалением в голосе отозвался он. – Хотя Китай ведь тоже соцстрана. Они развились, а мы – никак нет.
– В Хабаровске в прошлом году была. Смотришь с нашей стороны на их строну, а там – небоскребы. А у нас – как была разруха. Они поднялись. А мы?
– Просто китайцы увидели, как Союз разваливался, и решили все делать не так, как у нас, а по-своему. Вот Эрдоган тоже на нас посмотрел, понял, как не надо, и сейчас строит новую Османскую Империю. И если бы мы его не боялись, мы бы Армению защитили. Значит, не такие уж мы сильные и хорошие.
Женщина подняла на него удивленные глаза.
– Подождите… - проговорила она. – А вы знаете… я, кажется, только что поняла, почему мне без Союза все становится только хуже. Раньше в Союзе мы верили, что мы – такие хорошие и светлые, и всех можем защитить. А на западе все плохие, и у них все плохо.
– А раньше такая идеология была – мы хорошие и светлые, и она государством в головы закладывалась.
– Вот ее мне сейчас и не хватает! Понимаете?!
– Хотите вернуться в Советский Союз?
– Нет, там не было телефонов, мы туда не пойдем.
– А нас туда никто и не позовет…

Кажется, года три назад это было. Я приехала в Париж – там была издана моя книга, и выступала на Русских Чтениях. Туда съехались разные российские писатели – например, Шаргунов, Прилепин. И вот с Прилепиным вышла история. Мне рассказали, что его не захотели селить в гостинице от Россотрудничества. Им тогда в Париже заправляла бывшая жена Пескова, и формулировка была такой – «Он убивал людей на Донбассе».

Конечно, никаких людей на Донбассе Прилепин при всем его желании не убивал. Однако такое отношение, расходившееся с официальным курсом России, меня сильно удивило. И мне такая сортировка не понравилась. И я подумала – вы вообще русские или уже французы?

Сейчас Россотрудничество при Евгении Примакове отказывается от Тотального Диктанта. Два года назад я сама была диктатором в Некрасовской библиотеке и видела, что для людей это мероприятие отчего-то важно. Мне тогда показалось: это от того, что они в тот момент сродняются с нашим тяжелым и одновременно становящимся таким легким языком, когда ты владеешь им в совершенстве. Знаешь, где поставить дефис, а где – двоеточие. Короче, Диктант – это что-то про язык и корни.

Насколько я понимаю, от Диктанта в этом году Россотрудничество отказывается из-за того, что текст писал Дмитрий Глуховский. Мне совершенно не близка позиция этого человека. Я это говорю не просто так – она мне реально не близка, а местами она меня отталкивает. Мне не нравится его текст «Текст», не стилем, не уровнем владения слова, мне он не понравился той чернотой и безнадегой, которой заполняет душу читателя, и мне в этот момент жаль и читателя, и автора. Я думаю – как же тебе внутри самого себя плохо, раз ты рисуешь такой мир, где нет ни одного просвета. Тем более, что в реальности так не бывает. Просвет всегда есть, и это от тебя зависит – видишь ты его или нет. Но все-таки, если в самом тексте Диктанта нет ничего «русофобского», как высказался Примаков, не понимаю, зачем все отменять. Право на голос должны иметь разные люди с разными взглядами. Все – граждане одной страны. Значит, все равны

Друзья, после письма Валерия Александровича Фадеева о Маме Лосей возбуждены три уголовных дела по факту гибели лосят Рубина и Граната. По 245-й статье - жёсткое обращение с животными. А ещё пожурили начальника полиции, который не хотел знаться с Мамой Лосей и не пускал в ход его заявления

Накануне карантина я в рамках дочерней бдительности отправила маму в Институт офтальмологии проверить зрение. Мама отправилась туда в 9 утра, и к часу дня, когда я планировала ее возвращение, она не вернулась. Я начала ей звонить, но она не отвечала. Я – человек упорный и звонила каждые 15 минут. К двум часам я позвонила врачу, к которой ее отправила. Назовем ее Валентиной Петровной. Та тоже мне не ответила. К 16 часам я решила ехать в этот институт на поиски мамы. Но мама вернулась.
– Мам! – завопила я. – Где ты так долго была?!
Мама сказала, что пришла к Валентине Петровне и села под аппарат. Валентина Петровна посмотрела в него, воскликнула – «Что?! Это то, что я вижу?! Нет, это невозможно!» – и пулей выбросилась из кабинета. Вернулась она с профессором. Профессор, ни слова не говоря, подлетел к аппарату и воззрился в него. «Что?! – крикнул он. – Не может быть!». Они убежали вдвоем и вернулись с третьим запыхавшимся профессором. Расталкивая пространство вокруг себя руками, как будто кто-то ему собирался помешать, профессор плюхнулся за агрегат и воззрился в него тоже. Отстранился он от аппарата с каким-то просветленным лицом. Ни слова не говоря, профессора переглянулись, а Валентина Петровна – тоже профессор, и снова вынеслись вон. Вернулись они с табуном аспирантов, и со словами – «Вы этого больше нигде не увидите!» – начали подводить их к агрегату по очереди.
– И так они мучили меня до вечера, - тихим голосом сказала мама.
– А диагноз они тебе поставили? – спросила я, стараясь не выдавать степень своего крайнего волнения.
– Они ничего не сказали, - ответила мама.
Дрожащей рукой я набрала номер Валентины Петровны.
– Что с моей мамой? – спросила я.
Валентина Петровна произнесла какое-то сложно воспроизводимое и мне совершенно незнакомое слово.
– Че? – спросила я.
Валентина Петровна терпеливо объяснила мне – обывателю – что в глазу моей мамы профессора обнаружили артерию, которая бывает только у эмбриона и пропадает на четвертый месяц развития. В редких случаях ее видят у маленьких детей. И эта артерия в глазу моей мамы не только сохранилась, но еще и функционирует. Все это Валентина Петровна произнесла приподнятым от восхищения голосом.
– А глаза вы ей полечили? – практично спросила я.
– Как вы можете говорить о лечении, когда тут такое? – спросила Валентина Петровна. – Завтра с утра мы будем фотографировать вашу маму! Мы напишем о ней научные статьи в международные журналы.
– Не, - сказала я, - она к вам завтра не придет.
– Как не придет? – строго спросила Валентина Петровна.
– А вот так, - сказала я. – Мне вообще пофиг на эту хрень в глазу. Я к вам маму посылала, чтобы вы ей глаза полечили. Она устала.
– Марина… - прошипела Валентина Петровна. – Это не ваша мама… Это научное достояние!
– Доченька, я пойду, - сказала мама. – Людям надо для науки.
Весь следующий день мама приносила себя в жертву науке. Потом начался карантин. А когда он ослабел, я все-таки решила заняться мамиными глазами снова и отправила ее в другую больницу. Мама ушла туда утром. Ее не было весь день. К вечеру я ей позвонила, чтобы просто узнать – будет что-нибудь по существу или опять нет?
– Они бегали такие радостные, - скромно сказала мама. – Всех приглашали смотреть в микроскоп. Смеялись как дети. Это же хорошо, когда люди радуются.

Нагорный Карабах. В окружении в горах между Аскераном (Карабах) и Муганлы (Азербайджан), 1992. Армянские солдаты в окружении. Взяла у фотографа Олега Климова. Сильное фото

Друзья, если вы помните инженера Максима Шибанова из Екатеринбурга, то в его деле есть новости. Максим был в сквере во время протестов против строительства храма. Сам он не являлся протестующим, но это к делу не относится. Факт, что он был спровоцирован и толкнул человека, который называл себя блогером и журналистом. Тот называл Максима «девочкой», требуя доказать, что тот – не девочка. Максим доказал.

Блогер подал на него заявление, и на Максима завели дело по статье 112-й – причинение вреда здоровью средней тяжести. Я попросила председателя Совета по правам человека Валерия Фадеева посмотреть это видео с толчком. «И за этот тычок рукой парень будет сидеть два года?» – спросил Фадеев. Он отправил письмо от Совета в прокуратуру.

Сегодня стало известно, что повторная экспертиза этого толчка не обнаружила вреда средней тяжести. Только легкий вред здоровью. Суд 19 ноября. Надеюсь, Максима оправдают.
Также надеюсь, что скоро будут новости по Маме Лосей и Алле Гранальской.

Дорогая Тина, тоже тебя люблю и поздравляю с днём рождения. Хочу, чтобы ты была всегда! @tikandelaki

Москва говорит, что это победа Армении и Азербайджана. Но почему-то радуются ей только азербайджанцы

Подписчики Дождя рассказывают, как и что правильно называть. Для меня лично навсегда Шуша и Степанакерт. По любому.