Накануне карантина я в рамках дочерней бдительности отправила маму в Институт офтальмологии проверить зрение. Мама отправилась туда в 9 утра, и к часу дня, когда я планировала ее возвращение, она не вернулась. Я начала ей звонить, но она не отвечала. Я – человек упорный и звонила каждые 15 минут. К двум часам я позвонила врачу, к которой ее отправила. Назовем ее Валентиной Петровной. Та тоже мне не ответила. К 16 часам я решила ехать в этот институт на поиски мамы. Но мама вернулась.
– Мам! – завопила я. – Где ты так долго была?!
Мама сказала, что пришла к Валентине Петровне и села под аппарат. Валентина Петровна посмотрела в него, воскликнула – «Что?! Это то, что я вижу?! Нет, это невозможно!» – и пулей выбросилась из кабинета. Вернулась она с профессором. Профессор, ни слова не говоря, подлетел к аппарату и воззрился в него. «Что?! – крикнул он. – Не может быть!». Они убежали вдвоем и вернулись с третьим запыхавшимся профессором. Расталкивая пространство вокруг себя руками, как будто кто-то ему собирался помешать, профессор плюхнулся за агрегат и воззрился в него тоже. Отстранился он от аппарата с каким-то просветленным лицом. Ни слова не говоря, профессора переглянулись, а Валентина Петровна – тоже профессор, и снова вынеслись вон. Вернулись они с табуном аспирантов, и со словами – «Вы этого больше нигде не увидите!» – начали подводить их к агрегату по очереди.
– И так они мучили меня до вечера, - тихим голосом сказала мама.
– А диагноз они тебе поставили? – спросила я, стараясь не выдавать степень своего крайнего волнения.
– Они ничего не сказали, - ответила мама.
Дрожащей рукой я набрала номер Валентины Петровны.
– Что с моей мамой? – спросила я.
Валентина Петровна произнесла какое-то сложно воспроизводимое и мне совершенно незнакомое слово.
– Че? – спросила я.
Валентина Петровна терпеливо объяснила мне – обывателю – что в глазу моей мамы профессора обнаружили артерию, которая бывает только у эмбриона и пропадает на четвертый месяц развития. В редких случаях ее видят у маленьких детей. И эта артерия в глазу моей мамы не только сохранилась, но еще и функционирует. Все это Валентина Петровна произнесла приподнятым от восхищения голосом.
– А глаза вы ей полечили? – практично спросила я.
– Как вы можете говорить о лечении, когда тут такое? – спросила Валентина Петровна. – Завтра с утра мы будем фотографировать вашу маму! Мы напишем о ней научные статьи в международные журналы.
– Не, - сказала я, - она к вам завтра не придет.
– Как не придет? – строго спросила Валентина Петровна.
– А вот так, - сказала я. – Мне вообще пофиг на эту хрень в глазу. Я к вам маму посылала, чтобы вы ей глаза полечили. Она устала.
– Марина… - прошипела Валентина Петровна. – Это не ваша мама… Это научное достояние!
– Доченька, я пойду, - сказала мама. – Людям надо для науки.
Весь следующий день мама приносила себя в жертву науке. Потом начался карантин. А когда он ослабел, я все-таки решила заняться мамиными глазами снова и отправила ее в другую больницу. Мама ушла туда утром. Ее не было весь день. К вечеру я ей позвонила, чтобы просто узнать – будет что-нибудь по существу или опять нет?
– Они бегали такие радостные, - скромно сказала мама. – Всех приглашали смотреть в микроскоп. Смеялись как дети. Это же хорошо, когда люди радуются.