Red Chamber. Страница 6

Вкус перца / Fagara (2019)

Сэмми Чэн (лучшая роль лет за десять!) на работе бронирует женатым бизнесменам эскейп-туры с любовницами, а в личной жизни печально катается по тоннелю Кросс-Харбор со своим арендодателем Энди Лау (!). В больнице внезапно умирает её отец, а она даже не знала, что он серьёзно болен. Они не были близки: Сэмми так и не смогла простить его уход из семьи, несмотря на последующее возвращение, когда её матери потребовался уход. От отца остался легендарный хого-ресторан в уютном гонконгском микрорайоне Тайхан.

Когда Сэмми Чэн берется за ресторанное хозяйство, выясняется, что в кадровой политике отца доминировала благотворительная функция: и если вышедший зэк худо-бедно справляется с обязанностями официанта, то травмированный футболист низшей лиги в поварском переднике способен лишь на простейшие операции на кухне, а древняя старушка-посудомойщица даже двигается с огромным трудом. Короче говоря, при жизни отец всё делал сам; а, главное, он унёс с собой в могилу рецепт фирменного бульона для хого, за которым и приходили клиенты со всего города.

На похороны неожиданно являются две другие дочери покойного, от двух разных женщин: депрессивная бильярдистка с Тайваня и взбалмошная фэшн-влогерша с материка. Сводные сёстры встречаются впервые. И неожиданно хорошо ладят. Для начала они организуют отцу даосскую церемонию, не вспомнив, что он был буддистом.

«Вкус перца» Хэйвард Мак — удачная смесь традиционных гонконгских жанров: кулинарной комедии и семейной драмы, с акцентом на последнюю. Вместе три сестры пытаются понять и простить отца, параллельно не угробив дело его жизни; у каждой в отдельности — своя личная драма: болезненные отношения с матерью у бильярдистки; взаимная гиперопека влогерши и её боевитой бабушки; общая оставленность у Сэмми Чэн.

«Вкус перца» — история о трех женщинах (или даже о пяти — считая тайваньскую маму и материковую бабушку), написанная и снятая женщиной (Хэйвард Мак) по мотивам романа другой женщины (Эми Чун) и спродюсированная третьей — главной женщиной гонконгского кино Энн Хуэй. Фильм, впрочем, получился освежающе общечеловеческим; в нём нет ни специальной женственности, ни радикального феминизма. Зато есть душевное тепло, как от хорошего хого, и полезная информация: острая еда — лучший анестетик; а за секретный ингредиент всегда может сойти бокальчик портвейна.

https://www.imdb.com/title/tt10551420/?ref_=nv_sr_srsg_0

Pax Sinica 5

Подойдем к вопросу о коммунизме в современном Китае с другой стороны. С эстетической.

В «Малом руководстве по инэстетике» французский философ и маоист Ален Бадью анализирует три схемы взаимодействия истины и искусства: романтическую, дидактическую и классическую, а потом предлагает четвертую — собственно инэстетику. Романтическая схема предполагает, что одно лишь искусство может свидетельствовать об истине; а инэстетика, хотя и согласна, что искусство способно на производство истин, заявляет, что, кроме него, есть и другие истинностные процедуры: например, наука или любовь. В современном мире политические практики вряд ли оперируют одним из этих вариантов, другое дело — дидактическая и классическая схемы.

Согласно классической схеме, ведущей начало от Аристотеля, искусство не может претендовать на истину, и предназначение его, прежде всего, в терапии и врачевании душевных аффектаций. Именно здесь рождается искусство как публичная услуга и искусство как товар, а способность нравиться становится для него главным мерилом. В капиталистическом укладе (как и в психоанализе) торжествует классическая схема.

В дидактической схеме, ведущей начало от Платона и Конфуция, искусство само по себе не обладает способностью к истине, но зато прекрасно имитирует и транслирует эффект истин, потому должно быть использовано не для личного обогащения или психотерапии, но в воспитательных целях. Именно таков подход к искусству и в марксизме, и в конфуцианстве. А активное использование дидактической схемы китайскими элитами сигнализирует о том, что в современном Китае есть как минимум что-то коммунистическое.

Конечно, важно посмотреть не только на метод использования искусства в политике, но и на сообщения и образы, которые таким способом транслируются. И если Мэтт Дэймон в «Великой стене» был перекован на конфуцианский лад не слишком убедительно, то Лю Цысиню, ставшему одним из самых популярных фантастов в мире, удалось достучаться до миллионов. Какой образ будущего транслирует писатель Лю? Враждебный и таинственный космос, чуждый советской фантастике, но объединенное человечество победившего научно-технического коммунизма, совсем как у братьев Стругацких.

#paxsinica

Pax Sinica 4

О состоянии американо-китайских отношений можно судить по частоте использования слова «коммунистический» в обращениях официальных лиц США. Если верить ленте новостей из-за океана, Китай становится всё более и более коммунистическим с каждым днём. Конечно, в коммуникативных стратегиях администрации Трампа (как, впрочем, и предыдущих администраций) этот эпитет используется исключительно как маркировка врага, своеобразный крест на двери гугенота, этически приемлемое для избирателей ругательство — всё более редкая птица в наше пуританское время. Но, если отвлечься от риторики, есть ли основания считать современный Китай коммунистическим?

Предлагаю отнестись к этому вопросу серьезно, то есть перестать считать ответ на него очевидным. В Китае около 450 долларовых миллиардеров; на частный сектор приходится большая часть ВВП страны; китайские компании торгуются на биржах, а знаменитые реформы Дэн Сяопина (они же государственный переворот Дэн Сяопина, с точки зрения отдельных маоистов) вдохновили не одного западного автора на книгу с названием вроде «Как Китай стал капиталистическим». Но означает ли это окончательный крах конфуцианской этики и духа коммунизма? На этот счет можно предъявить множество соображений; сегодня остановимся на самом наивном из них.

Среди ста школ эпохи Сражающихся царств, помимо конфуцианства и даосизма, существовала так называемая школа имен (名家), представители которой считали имена первичными и постоянными, а именуемые вещи — зависимыми, переменными и относительными. С этой точки зрения, единственно важно, что Китайская республика называется Народной, правящая партия — коммунистической, и движется она, как известно, к коммунизму через построение социализма с китайской спецификой. А уж содержание как-нибудь подстроится, спросите капитана Врунгеля и матроса Лома.

#paxsinica

Pax Sinica 3

В «Мэнцзы» (3-4 века до нашей эры) написано: «Представь, что тебе дарит досточтимый, а ты его спросишь: «Честно ли добыл ты то, что даришь, или нечестно?» Ведь это непочтительно! Потому-то и не отказывайся от подарков! Такие подарки, которые вручаются по правильному пути и принимаются по правилам учтивости, принимал и Конфуций».

Когда естественный путь скрыт, конфуцианцу остается приобщаться к высшей добродетели человеколюбия через почтительность и ритуал. В случае подарков это приводит к странной для западного человека конструкции «необходимо принимать ради другого», даже под карающим взором антикоррупционного комитета.

Тем, кто считает такое умонастроение лишь преданием древности, рекомендую обратиться к концовке автобиографической повести «Перемены» писателя Мо Яня. Мо Янь рассказывает, как, будучи уже знаменитым и обеспеченным литератором, он для галочки состоял в жюри детского конкурса исполнителей оперы маоцян, и к нему пришла просить за свою дочь его одноклассница, овдовевшая и оставшаяся в деревне. Когда Мо Янь связался с председателем жюри, выяснилось, что итоги уже подведены, и дочь одноклассницы выиграла в конкурсе сама, благодаря таланту. Писатель поделился радостной новостью с матерью конкурсантки; та обрадовалась, заплакала и начала впихивать Мо Яню конверт с деньгами, извиняясь, что ей удалось так мало собрать. Стоит ли говорить, что Мо Янь просто не мог не принять подарок.

Если заглянуть в список лидеров среди мировых компаний по рыночной капитализации PricewaterhouseCoopers Global Top 100 (2020), на 28 месте найдется Kweichow Moutai, производитель элитной китайской водки маотай из гаоляна. Согласно рейтингу, компания стоит почти 200 миллиардов долларов; это дороже, чем Кока-кола, Тойота, Нетфликс или Банк Америки. Продукция Kweichow Moutai — стандартный подарок китайскому чиновнику и необходимый аксессуар государственных застолий в Поднебесной.

#paxsinica

Pax Sinica 2

В древней конфуцианской Книге Ритуалов (Ли Цзи) описаны два образа общества: Малое Процветание (小康) и Великая Гармония (大同). В обществе Малого Процветания миром владеют частные семьи; управление осуществляется согласно закону; труд и другие ресурсы используются в собственных интересах; ритуал регулирует взаимоотношения между людьми; сооружены стены и рвы; периодически плетутся интриги. В обществе Великой Гармонии каждый относится ко всем детям как к собственным детям, а ко всем пожилым людям — как к собственным родителям; Поднебесной владеют все в равной степени; а труд и блага используются в общественных интересах; двери не запирают, потому что разбойники и бунтовщики не появляются.

Общество Малого Процветания по плану должно быть построено в Китае в следующем году. Компартия снабдила конфуцианский образ конкретными метриками: полное уничтожение бедности, а также удвоение ВВП и располагаемого дохода на душу населения по сравнению с показателями 2010 года. Увы, текущий коронавирусный кризис, видимо, не позволит дотянуть до Малого Процветания — самую малость.

На Великую Гармонию Си Цзиньпин пока что официально не замахивался; а вот Мао Цзэдун в начале шестидесятых пользовался этим конфуцианским термином как синонимом коммунизма. В 1902 году философ, историк, учитель и неудавшийся реформатор умирающей империи Цин Кан Ювэй в стол написал искрометную «Книгу о Великой Гармонии» (大同书), которая при всей наивной нелепости отдельных положений остается преступно недооцененной и непрочитанной. В своей утопии Кан Ювэй не ограничивается сценариями достижения Великой Гармонии. Верный китайскому взгляду на цикличность истории, он также прогнозирует её гибель — но не от оружия массового уничтожения, подъёма национализма или вторжения инопланетян. Цитирую, точнее перевожу: «Власть медиков будет необычайно сильна, потому необходимо будет внимательно следить за появлением какого-нибудь медицинского Наполеона, который сможет заставить людей подчиниться ему и станет правителем мира».

Сегодня как никогда заметна геополитическая важность владения медицинским дискурсом: см. танцы США и Китая вокруг ВОЗ или сакральную экспертность эпидемиологов. Приходится констатировать, что мы не дождались Великой Гармонии, зато получили то, что ее разрушает.

#paxsinica

Chasing the dragon 2 (о Луисе Ку и вредности самореализаций)

Как известно каждому даосу, вещи находятся в постоянном изменении. Опыт подсказывает, что это действительно так, но только если речь не идёт о Луисе Ку. На Луиса Ку всегда можно положиться.

Дурная гонконгская продюсерская мода объединять во франшизы не связанные ни сюжетом, ни актерским составом жанровые фильмы (см. серии «Шторм», «Белый шторм», «Идущий по линии», «Звёзды судьбы» — Луис Ку засветился, естественно, в каждой из них и не по одному разу) имеет приятный побочный эффект в виде снижения ставок. Когда фильм называется «В погоне за драконами 2: Дикая банда», даже одновременное участие Луиса Ку, Саймона Яма и большого Тони Люна не способно произвести завышенные ожидания и сопутствующую фрустрацию по факту просмотра. Протокольная причастность к подобной франшизе обеспечивает оптимальный настрой: сейчас будет фильм категории Б, расслабьтесь и получайте удовольствие.

«В погоне за драконами 2» начинается с уморительного титра: «В 1996 британские колониальные власти готовились покинуть Гонконг и перестали следить за правопорядком. Тут и появился новый герой». После титра Тони Люн Кафай, ряженный под китчевые девяностые, подбрасывает денежные купюры в воздух как конфетти и резвится со своей бандой в детском парке развлечений. За кадром играет кантопоп-хит «Природу не изменить».

Герой Тони Люна — очередная в гонконгском кино версия одиозного похитителя магнатов по кличке Транжира (Big Spender), который сколотил состояние на выкупах от семей жертв. В фильме намеренно искажена хронология: в реальной жизни преступник успел покуражиться и после передачи Гонконга Китаю, но продюсеры решили не рисковать материковым прокатом и чуть отодвинули действие во времена нерадивых колонизаторов. Так или иначе, совсем не Транжира является главным героем «В погоне за драконами 2», а выдуманный полицейский в исполнении Луиса Ку, которого его начальник Саймон Ям долго уговаривает пойти работать под прикрытием. Луис Ку не хочет, сопротивляется, но приходится сдаться: он лучший специалист по взрывчатым веществам, а банде Тони Люна нужен именно штатный бомбист.

Если правильно выбрать аперитив, «В погоне за драконами 2» — би-муви что надо. Тони Люн строит пизанскую башню из денег, планирует похищение игорного короля Макао, живущего с тремя женами, и кормит свою команду дурианом с красным вином. Луис Ку гоняет по пыльным окрестностям Дунгуаня, бегает, прыгает, стреляет, а, главное, с потом и слезами перекусывает провода в классических сценах разминирования. Саймон Ям громогласно объявляет, что скоро уходит на пенсию, и тут же не умирает (что, согласитесь, свежо!). Также в программе ностальгическая ретро-эстетика (пейджеры и спортивные костюмы), удачные элементы капера и идеологически выверенная концовка, которую можно трактовать как промо закона об экстрадиции.

Романтическая линия заменена отношениями Луиса Ку с мамой (опять же свежо!); только о ней он думает в критических ситуациях, к ней же бесплатно поужинать регулярно захаживает Саймон Ям. Фильм в целом может быть интерпретирован в духе ранних даосов как демонстрация роковой полезности и вредности самореализаций: Луис Ку зарекомендовал себя как лучший специалист по взрывотехнике, потому и был по полной программе использован Поднебесной против собственной воли, в результате чего мог неоднократно погибнуть в гуще бессмысленных разборок миллиардеров. А практиковал бы недеяние — продолжал бы гулять с мамой по парку Виктория, предвкушая жареного гуся и куриные лапки с кунжутом.

https://www.imdb.com/title/tt10279010/?ref_=nv_sr_srsg_5

Pax Sinica 1

Red Chamber возобновляет вещание c новой рубрикой Pax Sinica. В телеграме достаточно каналов с новостями китайского мира, и мы не будем пытаться с ними соперничать. Вместо этого попробуем посмотреть на китайские общественные практики через призму древнекитайской мысли (отдельный интерес представляет вопрос, корректно ли называть древнекитайскую мудрость философией, но об этом не сегодня).

Мэнцзы, предполагаемый автор одноименного канонического конфуцианского трактата, для определения общественных добродетелей и желаемого политического режима обращается к тому, как устроен человек. По сути, он мыслит в том же направлении, что и его современник Платон, заброшенный в другую часть разделенного древнего мира, — чем не аргумент против того, что китайцы — это какие-то специальные люди с особым непроницаемым менталитетом?! Но если Платон в своём «Государстве» презентует исчерпывающую модель души, где содержатся не только эксклюзивные для человека элементы, то Мэнцзы фокусируется на сборке специфически человеческого в человеке. Китаец приходит к четырем врожденным качествам, отличающим нас от иных существ: состраданию, стыду, уступчивости и различению, открывающему одобрение и порицание.

Сами по себе эти качества — внутренние состояния, а не добродетели, но на их основе добродетели могут быть определены и воспитаны. Скажем, сострадание, по Мэнцзы, есть не более, чем душевный дискомфорт при виде ребенка, свалившегося в колодец. Любому человеку становится не по себе, когда он видит такое — независимо от того, ехидно добавляет конфуцианец, кем работают родители жертвы. Но вот будет ли свидетель предпринимать какие-либо действия в связи с происшествием, зависит уже не от врожденных качеств, а от воспитанной общественной добродетели человеколюбия, корневой добродетели конфуцианства. Как человеколюбие ориентировано или предопределено естественным состраданием, долг ориентирован стыдом, ритуал — уступчивостью и скромностью, а мудрость — способностью к различению хорошего и плохого, важного и неважного (тут Мэнцзы глубоко до нашей эры играючи формулирует отличие человеческого интеллекта от искусственного).

Си Цзиньпин как любой приличный китайский император видит себя не просто управленцем, но мудрецом на троне. Он много занимается вещами, которые показались бы западному политику, живущему в логике техники, отвлеченными, бесполезными и непопулярными абстракциями. В частности, председатель Си ещё в начале правления представил своё видение актуальных добродетелей для современного Китая, коих насчиталось аж двенадцать штук: четыре для гражданина, четыре для государства и четыре для общества.

Добродетели гражданина интересно перекликаются с Мэнцзы и, шире, ранним конфуцианством: дружба товарища Си может быть интерпретирована как человеколюбие эпохи социальных сетей; этичность — как современное имя для ритуала; преданность — как синоним долга; но вот место мудрости занял вездесущий патриотизм. К сожалению, мудрость сегодня, кажется, не востребована ни одним политическим режимом.

#paxsinica

Джин после нескольких лет жизни в Швеции возвращается в семейный дом в Бангкоке, где живут её мама и брат. Она работает дизайнером и сама выглядит как модель из каталога Muji. Её идея фикс — трансформировать типично азиатский дом, заваленный тысячью вещей, в минималистичный офис дизайн-бюро на первом этаже с жилым пространством на втором. С мнением родственников по этому поводу она считается не особенно. Отец давно ушел из семьи, но остались его рояль в самом центре гостиной и мастерская по ремонту музыкальных инструментов. Брат шьёт и продает в Интернете одежду, склад и производственные мощности находятся в его комнате. Мать редко отвлекается от телевизора, но от рояля избавляться не разрешает. В телевизоре вещает Мари Кондо, гуру магической уборки из Японии.

Новый фильм Навапона Тамронграттанарита, автора замечательного «Фриланса», на западе продвигается как «Счастливого старого года», хотя оригинальное название куда изящнее, предполагает двуязычную языковую игру и ближе по смыслу к «Как избавиться от вещей». В главной роли — восходящая паназиатская звезда с непроизносимым именем Чутимон Чуенгчароэнсукинг, которая с впечатляющей легкостью переключилась с фэшн-съемок на блокбастер «Плохой гений», а с блокбастера — на авторскую актерскую драму. Единственный приходящий в голову аналог — это Ким Мин Хи, но та на 14 лет старше!

«Счастливого старого года» — самый амбициозный фильм Тамронграттанарита. Он с головой ныряет в темы памяти, вещизма, недоделанных дел и эгоизма доделывания; и у него получается не просто удачное сочетание печальной мелодрамы с тихой комедией, но невольная иллюстрация к лекции философа Секацкого «Время как садоводство». Тамронграттанарит экранизирует онтологическую силу парализующей волю рухляди, потерю вещами своей экземплярности в хламе тайского дома, с одной стороны, и показывает наивность позиции главной героини, думающей, что пустота как готовое мироизмещение всегда к её услугам, с другой. Решение тайца — такое же, как у Секацкого: сохранение лишь воистину нужных вещей, но в подробностях и деталях; сократическое уделение времени; сохранение концентрации; поддерживание жизненно важных тавтологий. В стремлении к абсолютному минимализму Джин отмахивается даже от любимых книг по дизайну, ограничиваясь фотографированием нужных страниц на новенький телефон Oppo (как сказал бы Платон, тут она ограничивается не просто тенями, но тенями теней). Ей кажется, что, стоит избавиться от вещей и связанных с ними воспоминаний, её ждет свобода и новая жизнь. Но в пустоте не может быть никакой свободы, ведь свобода предполагает сопротивление материала.

https://www.imdb.com/title/tt11316824/?ref_=nv_sr_srsg_0

Архитектор (Ха Джон У) теряет жену в автокатастрофе, и теперь у них с одиннадцатилетней дочкой посттравматический синдром: у архитектора – панические атаки; у дочки – депрессия. Как часто бывает в таких случаях, архитектор решает снять мрачный особняк с привидениями посреди леса. Там дочку буквально съедает платяной шкаф.

Безутешный отец тщетно пытается найти пропавшего ребёнка. В СМИ его неделикатно обвиняют в убийстве. Полицейские особо не парятся. К счастью, подворачивается настойчивый и прыткий экзорцист, который знает, что делать. Он рассказывает архитектору, что мир устроен примерно как в фильме «С Богами» (что Ха Джон У, который там снимался, должен понимать и сам), и в течение 49 дней можно попробовать вернуть дочь с того света. Она, как выясняется, далеко не единственный ребёнок в регионе, которого поглотили шкафы, да ещё и по мутным этическим резонам. Правда, остальные пропавшие оказываются как минимум жертвами домашнего насилия; в случае же архитектора родительским грехом признается попытка пристроить дочь в пионерлагерь с эстетическим уклоном (серьезно).

Дети-актёры ужасны — это общеизвестный факт. Они сгубили не одну приличную картину. Второсортный хоррор «Шкаф» – редкий обратный пример; фильм, который вытягивает одиннадцатилетняя актриса Хо Юль. Ну то есть как фильм, она вытягивает первые 15 минут – до того момента, как её героиней питается мебель. У тех, кто равнодушен к эстетике джей-хоррора, нет ни единой причины досматривать всё остальное (подозреваю, что и у тех, кто не равнодушен, — тоже). Это действительно очень плохо. Самая концовка, впрочем, остроумная: экзорцист с улыбкой выставляет счёт за услуги на 205 миллионов вон (почти 170 тысяч долларов), тут-то у архитектора и должен начаться настоящий фильм ужасов.

https://www.imdb.com/title/tt11727052/?ref_=nv_sr_srsg_0

«Звери, что цепляются за соломинку» Ким Ён Хуна— классический краудплизер о приключениях сумки с большими деньгами: в данном случае марки Луи Виттон и с корейскими вонами. В определенной последовательности она попадает в руки простодушного банщика, коррумпированного таможенника, рыбного мафиози, неудачно вышедшей замуж эскортницы и боевой хозяйки хостесс-бара. Все обманывают всех. Случается некоторое количество нелепых убийств и аварий с участием мусоровозов. Дело происходит в портовом городке Пхёнтхэке, куда из Сеула приезжает наглый детектив, напивающийся за счёт свидетелей и подозреваемых. Участвует несгибаемая старушка с Альцгеймером.

Перед тем, как дебютировать в режиссуре со «Зверями...», Ким Ён Хун десять лет работал обыкновенным клерком в кинокомпании, а в свободное время покадрово разбирал фильмы Пон Чжун Хо и писал сценарные заявки — без особых успехов. Если верить Киму, на роман японского писателя Киэсукэ Сонэ «Звери, что цепляются за соломинку» он наткнулся случайно в книжном магазине и быстро понял, что хочет снимать именно это. Он смог связаться с японцем, который оказался фанатом корейского кино и быстро дал разрешение на экранизацию. В проект удалось привлечь не только финансирование, но и целый ансамбль звёзд первой величины: Чон До Ён (обладательницу каннского приза лучшей актрисе за «Тайное сияние»), Чон У Сона (из «Асуры» и «Стального дождя»), Юн Ё Джон, Чон Ман Щика и многих других.

По заветам режиссера Пона, дебютант Ким старался соединять напряжение и юмор, но у него не получились новые «Воспоминания об убийстве». «Звери, что цепляются за соломинку» карикатурны и аполитичны — то есть нечто скорее в сторону Коэнов и Гая Ритчи, да ещё и с игривой хронологией а ля «Криминальное чтиво»; зрительская черная комедия, в каких души не чают в наших широтах и где искусства гэга — важнейшее из искусств (а конкретный гэг с сигаретами Лаки Страйк настолько прямолинеен и эффективен, что трудно поверить, что он используется в корейском фильме 2020 года, а не в бандитской классике из девяностых).

Что сообщают нам «Звери…» на уровне идей? Яркие, пускай и не слишком правдоподобные герои фильма (особенно хороша Чон До Ён!) выступают в роли баблонавтов из рассказа Пелевина «Пространство Фридмана», подопытных зверушек, на которых тестируется специальное излучение больших денег. Казалось бы, неужели каждый, кто столкнулся с злополучной сумкой, обречен на скорейшие неприятности? Неужели нельзя перепрятать, разделить, сбежать, раствориться? Ответы кинокартины однозначны: да, каждый, и нет, нельзя. Монетарный магнетизм — сила природы, а вера в свободу воли, как писал Ницше, есть первоначальное заблуждение всего органического мира.

https://www.imdb.com/title/tt9747594/

Золотой век Макао продлился с передачи португальской колонии Китаю в 1999 и до 2014, когда анти-коррупционная кампания Си Цзиньпина обрушила экономику специального административного округа, где материковые чиновники систематически отмывали народные деньги. В 2012 размер игорной индустрии Макао, на тот момент крупнейшей в мире, по выручке в 9 раз превосходил Лас-Вегас. Основной бизнес делался в ВИП-комнатах, где нувориши со всей Азии быстро избавлялись от свежесколоченных состояний. В начале нулевых в Макао появилась новая профессия — брокеры казино: они кредитовали клиентов под высокий процент, обеспечивали анонимность игроков, предлагали неофициальное удвоение ставок и другие сервисы разной степени законности.

«Город под названием Макао» Ли Шаохун из пятого поколения китайских режиссеров — экранизация одноименного романа популярной писательницы Янь Гэлин (по её книгам сняты, в частности, «Сосланная» Джоан Чэнь и «Цветы войны» Чжана Имоу). Это история матери-одиночки Мэй Сяо О, которая работает брокером казино, и двух её любимых клиентов: молодого пекинского скульптура-лудомана Ши и стареющего девелопера Дуаня, всегда одетого с иголочки. За 14 лет, которые охватывает действие фильма, многое меняется: контроль над казино переходит из рук в руки; в бизнес вламываются совсем уж незамысловатые бандиты, а потом исчезают; в какой-то момент в Гонконге происходит вспышка очередного гриппа, и игорная индустрия сильно страдает (сейчас это смотрится как нельзя актуально). Не меняется только одно: Мэй Сяо О остается приятной во всех отношениях девушкой, но очень плохим брокером. Раз за разом она позволяет личным симпатиям и чувствам влиять на оценку кредитоспособности подопечных, что тут же сказывается на её личном финансовом положении и душевном здоровье.

«Город под названием Макао» получил очень скромную прессу: его ругают за скомканное повествование, недосказанность, отсутствие симпатичных героев, а главное — несоответствие литературному первоисточнику. Многие важные для книги персонажи и сюжетные линии действительно едва-едва намечены в кино; они как бы растворяются в сомнамбулическом мире главной героини, что, по-моему, идёт фильму только на пользу. «Город под названием Макао» — сочная актёрская драма на крупных планах и роль жизни Бай Байхэ, которая оборачивается то хладнокровной бизнес-леди, то сотрудницей элитного эскорта, то уникальным человеком без темперамента и страстей, то сорвавшимся истериком. Ко всему прочему она эффектно сжигает деньги, как Настасья Филипповна, и выпивает в кадре в общей сложности около ящика ярко красного вина (вообще после просмотра остается ощущение, что где-то треть фильма — это крупные планы Бай Байхэ с бокалом). В роли девелопера Дуаня хорошо держится пекинский актёр У Ган; а в эпизодах появляются любимые гонконгские ветераны Эрик Цан и Карина Лау.

Ли Шаохун рассказывала, что для фильма было непросто получить прокатное удостоверение в Китае, и процедура затянулась практически на год. Чтобы избежать обвинений в пропаганде азартных игр, в финальной версии пришлось вырезать сцены, в которых объяснялись правила игры в баккара. Авторы говорят, что мораль фильма проста: игромания ломает судьбы, а выигрывают всегда казино и товарищ Си Цзиньпин. Но впечатления от киношного Макао несколько иные: это яркий утерянный мир, в котором красивые люди с благородной осанкой живут на полную катушку.

https://www.imdb.com/title/tt9198974/?ref_=nv_sr_srsg_0

Во время эпидемии, бывает, охота отвлечься другими катастрофами. Корейцы предлагают извержение вулкана; что ж, сойдёт и вулкан.

В фильме «Пэктусан» (он же «Пеплопад») одноименная гора на границе Китая и КНДР, высшая точка всего Корейского полуострова, решает тряхнуть стариной: и если в результате извержения 1597 года пепел долетал до Хоккайдо; теперь вызванное вулканической активностью землетрясение рушит с дорогими спецэффектами небоскребы и мосты Сеула.

Правительство в панике. Единственный приличный вулканолог в стране (Ма Дон Сок в очках) — с американским паспортом (как и сам Ма Дон Сок), вот-вот слиняет за океан, да еще и больше похож на штангиста, чем на профессора геологии. Он делает пару вычислений на коленке, после чего сообщает президенту, что случившиеся разрушения — только цветочки, и через пару дней мало что останется от обеих Корей, если ничего не предпринять. План военного начальства такой: отправить на вертолетах инкогнито несколько плохо подготовленных солдат в КНДР, чтобы те с помощью мутного северо-корейского перебежчика (Ли Бён Хон) украли у коммунистов ядерную боеголовку и взорвали с помощью неё пресловутый вулкан. За командира отряда — абсолютно случайный человек (Ха Джон У), у которого в Сеуле осталась глубоко беременная жена; но, кажется, только он имеет представление, как пользоваться пистолетом. Карта местности имеется в единственном бумажном экземпляре, и её тут же съедает вышеупомянутый перебежчик для личной страховки.

Герои бродят по пепельным руинам КНДР, похожим на сеттинг франшизы Fallout с художественно заваленными статуями северо-корейских вождей. Ха Джон У и Ли Бён Хон пытаются соорудить броманс и драматически ползают по тоннелям (актеру Ха после фильма «Тоннель» не привыкать). Преступно недоиспользованный Ма Дон Сок сидит в Сеуле и старательно теребит дужку очков, раз уж не получается никому врезать. В какой-то момент вписываются карикатурные американцы, потом — карикатурные китайцы, а без карикатурных русских, к счастью, дело обходится.

«Пэктусан» — блокбастер в голливудском стиле: монтаж, тональность, фокусы, эффекты — отовсюду корейскость будто бы специально вычищается. Рецензент The Korea Herald почему-то радуется такой американизации: дескать, в корейском фильме акценты были бы на эмоциональной динамике, отношениях с беременной женой, а тут совсем как у Роланда Эммериха; чизбургер как настоящий! Феномен уникального жанрового корейского кино во многом держался на успехах сложных, самобытных фильмов в национальном прокате; «Пэктусан» вслед за франшизой «С Богами» выступает против этой тенденции. Новая череда блокбастеров выстроена на утомительных голливудских штампах, а корейскости в виде антуража буддийского фольклора или смешных коммунистов с автоматами выделена роль колониальных специй к глобальному фастфуду.

Извержение Пэкту действительно возможно. Будем надеяться, что на этот случай у корейского руководства есть более толковый план действий, чем в кинокартине.

https://www.imdb.com/title/tt11285908/?ref_=nv_sr_srsg_0

Зачем-то посмотрел фильм 2020 года «Миссия: Спасти панду» (он же «Мистер Зоопарк: Пропажа VIP»). Там, значит, корейский фсошник-зоофоб Чу (уважаемый пятидесятилетний актер Ли Сон Мин) руководит операцией по сопровождению и охране очень важной панды (собственно VIP — very important panda), присланной Китаем в качестве дипломатического жеста. На официальной церемонии в сеульском зоопарке всё идет не по плану, панду похищают неизвестные, подчиненные Чу оказываются некомпетентными идиотами, а сам он больно ударяется головой, после чего начинает понимать язык животных. Сами животные, как выясняется, человеческий язык понимают и так — по крайней мере, корейский.

Новые способности Чу далеко не сразу приводят к пересмотру его отношения к другим биологическим видам: звери оказываются крикливым и недалеким племенем, коммуникация которого с людьми сводится к жалобам и упрекам. Впрочем, поскольку возраст целевой аудитории фильма находится где-то в диапазоне от восьми до шестнадцати, долго ехать на этом коньке авторы не решились; Чу вскоре встречает немецкую овчарку Али, которая показывает себя сносным собеседником (и, добавим, сносным актером). Помимо овчарки, к счастью, настоящей, в действии участвует целый зоопарк уродливых компьютерных зверей, озвученных не последними корейскими актерами, а также толстый кот по кличке Господь Бог и карикатурный злодей по имени Дмитрий.

Где-то в середине фильма выясняется, что зоофобия героя взялась не на ровном месте; при (невольном) участии животных когда-то погибла его жена. Это позволяет трактовать происходящее на экране как посттравматическое стрессовое расстройство, а «разговоры с животными» — как тип преодолевающего поведения. Возможна и другая, политическая, трактовка «Мистера Зоопарка» как манифестации победившего эко-активизма. Показательны сцены в начале фильма, до удара головой (=эко-вербовки): Чу ведет себя как заботливый отец и усердный работник, но на каждом шагу осуждается дочкой, соседом, коллегами и режиссером за отказ демонстрации преклонения перед братьями нашими меньшими, которых в дивном новом мире так называть наверняка запрещается.

Не поймите неправильно, «Миссия: Спасти панду» — печальное зрелище с самыми низкопробными гэгами, корейский «Доктор Дулиттл», бессмысленный и беспощадный. Но и здесь есть свои моменты: так, на титрах северо-корейские комары сосут кровь отключившегося южнокорейского агента, приговаривая: «Так вот он какой, вкус капитализма!»

https://www.imdb.com/title/tt11566166/?ref_=nv_sr_srsg_0

文化 (вэньхуа), иероглифы, обозначающие в современном китайском языке культуру, впервые были использованы в эпоху Западная Хань (1-2 века до н.э.) в значении облагораживания народа путём прививания этикета и морально-этических норм в противовес насильственным методам управления. Таким образом, в самом языке запрограммирована первоочередность этической функции культуры. Можно даже выразиться более рискованно: традиционно для китайцев то, что не воспитывает (в конфуцианском ключе), вообще не является культурой. Например, в такой оптике требование государственных цензоров, чтобы в кино преступники всегда были наказаны, выглядит вполне естественно. Иначе фильм просто по определению не может считаться искусством, достойным широкого распространения.

Традиционная китайская культура и лежащее в ее основе традиционное китайское мышление — это необъятная тема, и непонятно, как новичку к ней подступиться. Шутка ли, Китай — единственная цивилизация, непрерывно существующая последние шесть тысяч лет и сохранившая по сей день более десяти тысяч самых разнообразных древних книг и трактатов. Если ты не китаист, не культуролог и не историк, но смутный интерес к культуре Поднебесной не дает покоя, возникает вопрос: что почитать для начала? Переведенный на русский «Очерк китайской культуры» преподавателя Фуданьского университета Шэнь Чжэньхуэя не самый плохой вариант.

«Очерк...» был написан как учебное пособие для иностранных студентов гуманитарных специальностей, обучающихся в Китае. Отсюда — академичность, осторожность, политическая корректность и относительно низкий уровень детализации. Тем не менее это полезная книга для тех, кто только начинает китаеведческий путь. В ней Шэнь Чжэньхуэй расставляет ключевые акценты, называет самые важные имена и формулирует несколько ценных базовых идей, развивать которые читателю предлагается самому.

Автор очерчивает основные движущие силы истории китайской культуры с позиций географической и экономической исторических школ; анализирует особенности доминирующего в Древнем Китае холистического мышления (хотя и отмечает трактат «Мо-цзы» как образец логического мышления практически западного типа, которое, впрочем, так и не стало доминирующим); много говорит о конфуцианской морали и, к сожалению, относительно немного — о языке и иероглифах; перечисляет главных каллиграфов, живописцев и поэтов Средних веков; а в финале демонстрирует ту самую этику, умудрившись не сказать абсолютно ничего содержательного в пространной, казалось бы, главе о модернизации и китайской культуре сегодня.

В недавнем обсуждении «Лягушек» Мо Яня столкнулся с удивлением собеседника по поводу несоответствия содержания и тональности романа: дескать, как он может так спокойно да с прибаутками говорить о таких трагических событиях. Шэнь Чжэньхуэй мог бы объяснить это древнекитайской идеей «красоты в умеренности». Как говорил Конфуций, песнь Гуань цзюй при исполнении в радостной тональности не развращает, при исполнении в печальной тональности не ранит душу.

Если задаться целью пересказать основную сюжетную линию фильма «Воображаемая земля» Ео Сью Хуа от начала до конца в одном предложении, получится нечто подобное: снулый сингапурский следователь, которому не сомкнуть глаз, ищет пропавшего китайского гастарбайтера, тоже страдающего бессонницей, и то ли находит, то ли нет.

Возможно, кто-то кому-то снится — то ли следователь гастарбайтеру, то ли наоборот — это, по крайней мере, решило бы проблему с бессонницей как минимум у одного из них. А, возможно, сансара — это нирвана, тогда потерялись бы и остальные печали (которых там хватает: например, неприятно, когда работодатель забирает твой паспорт и не предоставляет больничный при производственной травме). Режиссер Ео вряд ли бы одобрил такую отстраненную трактовку; он явно не довольствуется метафизикой и психоделией и хочет, присмотревшись к сингапурскому экономическому чуду, показать, за счет чего — а точнее, кого — «безумно богатые азиаты» безумно богаты. Впрочем, это не вполне удается: вместе с ходом расследования и личностями героев в трансовом мареве круглосуточного интернет-кафе растворяется и социальный комментарий.

На позапрошлогоднем фестивале в Локарно «Воображаемая земля» так понравилась Цзя Чжанкэ, председательствовавшему в жюри, что тот отдал в Сингапур Золотого леопарда. На фильмы самого Цзя она совсем не похожа; зато там угадывается любовь к Карваю: сотрудница интернет-кафе — будто усталый двойник героини Фэй Вонг из «Чунгкингского экспресса».

Несмотря на расслабленный сюжет и недостаток традиционной остросюжетности, фильм Ео Сью Хуа можно назвать нуаром. Хотя бы за то, что он доводит известное ощущение «земли, уходящей из-под ног» почти до абсурда — собственно см. название картины. Помимо метафорического, оно имеет и самый прямой смысл: речь идет об искусственных пляжах Сингапура, куда завозят песок со всей Юго-Восточной Азии для увеличения площади города-государства, и, отправляясь на тот или иной пляж, герои не могут понять, остаются ли они дома или отправляются то в Малайзию, то в Индонезию. Или застывают в своеобразном бардо. А кому как не жителям Васильевского острова Санкт-Петербурга близок вопрос экзистенциального статуса намывных территорий?!

https://www.imdb.com/title/tt8726116/?ref_=nv_sr_srsg_0

Среди других промо-сообщений: «мистика — не антураж» (в романе мистика — всего лишь антураж); «его сыщик не просто аналитик, но предсказатель» (в романе Митараи — «просто» аналитик); «объединение европейской классики с японской экзотикой» (в романе нет практически никакой японской экзотики, если не считать таковой японские имена и топонимы, а также невозможность решить несколько загадок без знакомства с японскими азбуками).

Во времена торжества психологического детектива (Пиа Юль и многие другие), экшн-детектива (Ю Несбё и многие другие), постмодернистского детектива (Лоран Бине и многие другие), детективов, держащихся на сеттинге и героях (Алан Брэдли, Фред Варгас и многие другие) «Дом кривых стен» производит освежающий эффект; но тем, кто за него возьмется, надо понимать, что перед ними — нечто вроде сборника шахматных задач или самолетных судоку класса экстрим. И не надеяться на большее.

Ссылка на упомянутое интервью Симады: https://daily.afisha.ru/brain/13010-pisatel-sodzi-simada-o-tom-kak-yaponcy-zanovo-izobreli-zhanr-detektiva/

В прошлом году на русский язык начали переводить детективы популярного японского автора Содзи Симады. «Токийский зодиак» я пропустил, а вот с «Домом кривых стен» ознакомился — как с наиболее строгим представителем жанра хонкаку, «чистого» и герметичного детектива, в котором читателю предлагается найти отгадку раньше сыщиков. Сам Симада в осеннем интервью Афише-Daily перечислил следующие особенности хонкаку: фокус на загадке, отгадке и дедукции (а не на персонажах, контексте или чём-то ещё); максимально ограниченное и желательно странное пространство; как можно более раннее представление всех подозреваемых; появление сыщика со стороны с теми же сведениями, которыми располагает читатель; никакого обмана читателя писателем. «Дом кривых стен» действительно проходит по каждому из этих критериев.

По сюжету японский промышленник и интеллектуал Кодзабуро Хамамото приглашает в свой особняк гостей отметить Рождество 1983 года. Среди приглашенных самых разных возрастов — родственники, бизнес-партнеры и пара студентов, ухаживающих за эффектной дочерью хозяина. Каждому гостю даётся быстрая и незамысловатая характеристика, а в центре внимания оказывается сам особняк, диковинный Дом дрейфующего льда на северной оконечности острова Хоккайдо, через пролив от Сахалина. Это удивительная инженерная конструкция с лабиринтом лестниц, наклонным полом (как дома у Тома Уэйтса), пристройкой в виде Пизанской башни и коллекцией специфического антиквариата. К тексту романа прилагается подробный чертеж особняка. Разумеется, что в доме происходят убийства — классические убийства в запертых комнатах, ставящие в тупик местную бригаду полиции.

«Дом кривых стен» действительно не самый обычный детективный роман: из него старательно вычищена всякая литературность (и вместе с ней — литературщина). Большая часть текста, несмотря на эпиграфы из Бодлера, похожа скорее на сборник логических головоломок под редакцией Якова Перельмана, чем на художественное произведение. Механистичные диалоги персонажей выполняют одну-единственную цель — максимально корректно презентовать условия задачи, точнее — нескольких задач. В какой-то момент автор напрямую обращается к читателю: дескать, теперь у тебя есть все необходимые ключи, остановись, подумай, дальше — только секция ответов. Мне же больше понравилось другое отступление по поводу одной незначительной детали в самом конце, во время презентации отгадок в духе «ну да, да-да-да, вот в этом месте не очень клеится, но что поделаешь, ничего лучше я не придумал».

Что касается самих загадок, то личность убийцы становится понятной буквально сразу же; на часть вопросов невозможно ответить, не зная азов японского языка; а психологические аспекты и мотивы преступлений настолько неинтересны ни автору, ни персонажам, что сумбурно вброшены в самом финале, только потому что без них как-то не комильфо. Остаются чисто геометрические задачи «как это было сделано», базирующиеся на схемах и рисунках, и вот они придуманы и решены с математическим изяществом и стоят того, чтобы поломать голову.

В отличие от комментариев самого Симады, информационное сопровождение от издательства, как часто бывает, оказывает тексту медвежью услугу. На обложке крупными буквами написано «Японский Шерлок Холмс» — понятно, что это бесстыжий маркетинговый ход, но здесь он максимально не к месту. Фишка «Дома кривых стен» — в предельном фокусе на загадках; личность сыщика, на которой строится большинство детективных серий, сознательно вытеснена за пределы повествования. О нём известно только имя (Киёси Митараи), род занятий (астролог, и это никак не отыгрывается в романе) и то, что у него есть друг. Митараи появляется лишь в третьей трети романа и только для того, чтобы по порядку озвучить долгожданные разгадки. Возможно, в других книгах Симады он и играется в Шерлока; в «Доме кривых стен» Митараи — просто функциональный элемент.

Самый популярный фидбек на материалы о Мо Яне, корейском кино и сенсациях в сумо – примерно такой: это всё хорошо, но что там с коронавирусом? Всё действительно так плохо? Китай на военном положении? Что происходит в Поднебесной и как это повлияет на нас?

Так вот: за коронавирусом, как и за другими китайскими новостями, – это не сюда, это к каналу Китайская угроза @daokedao. По крайней мере, сам слежу за развитием событий именно там.