Музейный сноб. Страница 25

Рейтинг Артгида через неделю

https://artguide.com/news/7604

25 декабря «Артгид» опубликовал свой традиционный рейтинг «влиятельных фигур в российском искусстве». По итогам голосования двадцати экспертов 43-е место в рейтинге занял художник и одновременно один из основателей и наставников Школы Вовлеченного Искусства в Санкт-Петербурге Дмитрий Виленский.

27 декабря Дмитрий написал письмо в редакцию, в котором потребовал убрать его имя из рейтинга и найти возможность включить вместо него художницу Юлию Цветкову, которую уже почти два года преследует государство.

Мы совершенно согласны с Дмитрием. Несомненно, Юлия Цветкова должна войти в рейтинг именно как культуртрегер, подорвавший изнутри и обнаживший работу современной российской репрессивной машины. Мы приводим письмо Дмитрия Виленского полностью и заменяем в рейтинге его номинацию на номинацию Юлии Цветковой.

Топ-50 самых влиятельных фигур в российском искусстве 2020 года

Вместо тысячи слов. «Артгид» подводит итоги и представляет своим читателям лучших из лучших — тех, кто боролся за искусство и победил этот сложный, ужасный, ковидный год.

Ну, привет!

Все лучшие фразы Ольги Свибловой в одном часе!
Слушаем, пока готовим еду, купаемся в ванной и просто хотим побыть вдвоем с умным человеком!!!

https://youtu.be/IXtHFfhF-Wk

Правительство РФ выделило Государственному музею изобразительных искусств им. А.С. Пушкина дополнительную субсидию в 250 млн рублей для компенсации выпадающих доходов во время закрытия.

В настоящее время ГМИИ им. А.С. Пушкина закрыт для посещения на период с 16 ноября по 15 января в связи с продолжающейся пандемией COVID-19. В текущем году музей был открыт для посещения всего 177 дней, и, соответственно, посетителей было в три раза меньше. Внебюджетные доходы музея упали за период локдауна в 3,5 раза, спонсорская поддержка сократилась на 90%.

За время локдауна было перенесено шесть выставок. Три выставки были открыты, две — отменены.

Эрмитаж потерял 80% посетителей в 2020 году: 836 000 человек против 4,9 миллиона в 2019

Катя Иноземцева, один из самых сильных кураторов России, наконец-то стала главным куратором «Гаража». Самые запоминающиеся выставки Пивоварова, Мураками, Пепперштейна и Бротарса — ее проекты. Надеемся, что новое и классное не заставит долго ждать уже в 2021

Появился шанс, что еще один важный для искусства особняк вернется к жизни.

http://www.theartnewspaper.ru/posts/8670/?fbclid=IwAR3dJDb6IS9Z-IFyRQdxI8k295Q4FjS_9gIxQrOruqmXO0hjacCMIQ6gemA

Торжественно войдя в музей
(Пусть даже в первый раз),
Стремись быть громче, веселей, —
Музей собой укрась!

Музеев много ты видал:
Британский, Прадо, MET,
И в каждом громко восклицал,
Что хорошо, что нет.

По темным залам ты идешь, —
Пылища и покой!
Зевнув, легонько проведешь
По всем холстам рукой.

В музеях скучно, что уж тут...
Тебе не вернисаж!
Быстрей в Bistrot! Там подают
Dom Perignon Vintage.

Последняя возможность выиграть замечательные детские книги об искусстве на нашем конкурсе «вредных советов». Торопитесь!

Правильно, раз уж карточную систему на сахар и масло возвращают, то и по телефону в музей записаться можно, а лучше - по телеграфу

Мы всё понимаем, но не уверены, что так можно поменять восприятие публики...

Сотрудникам муниципальных, федеральных и даже частных музеев сегодня пришли такие смс. Сотрудники нашей редакции уже записались.

ТРОФЕЙНОЕ ИСКУССТВО

Какой это был год, 1993й или 1995й? Не помню точно. Мне позвонила Лидия Ивановна Залетова, она работала в музее им. Пушкина, и сказала, что музей хотел бы пригласить меня спроектировать одну важную выставку. Речь шла о Золоте Шлимана. Мне была назначена встреча у Ирины Александровны Антоновой. Я тогда уже чувствовал себя довольно уверенно в музейном проектировании, делал выставки в Третьяковке, в Стеделийке, в Дюссельдорфе у Хартена, да и в ГМИИ успел сделать столетнюю выставку Мельникова, но Антонова встретила меня довольно прохладно, как бы спрашивая у своих подчиненных: “Кого это вы ко мне привели?” Почему-то ее успокоило, что я работал в ГТГ. В какой-то момент она спросила, сколько бы такая выставка могла стоить, и я, недолго думая, назвал сумму в 300 тысяч долларов. Сам не знаю, почему мне пришло в голову именно это число, но Ирина Александровна вдруг посмотрела на меня с интересом. Позже выяснилось, что я угадал сумму, которую музею обещали за Золото Шлимана спонсоры. Мы договорились, что музей начнет готовить договор, а я попытаюсь сформулировать свое предложение в виде техзадания.

Между первой и второй встречей с директором произошло замечательное событие - я увидел золото Шлимана. Мне опять позвонили и назначили встречу у пятого подъезда. Почти конспиративно попросили о встрече не распространяться. Сказали, что покажут золото. Нас, допущенных к тайнам спецхрана, было трое или четверо. Сотрудник музея встретил и провел в экскурсионное бюро (кто помнит, рядом с гардеробом, напротив женского туалета), В бюро оказалась еще одна дверь, за ней узкий коридор, в котором стоял стол с зеленым сукном, дальше дверь, обитая металлом. Музейный сотрудник попросил подождать и скрылся за металлической дверью. Я ожидал, что коридор - отправная точка путешествия в казематы секретного хранилища, что сейчас нам выдадут каски с фонариками, и мы как шахтеры будем спускаться глубоко под землю. Я ошибся - дверь открылась, исчезавший за ней сотрудник появился с обувной коробкой, которую он поставил на стол с сукном. В коробке, завернутое в старую газету, было золото Шлимана. После того как мы посмотрели содержимое, его опять завернули в газету и унесли, за первой коробкой последовала вторая, за ней третья… К концу демонстрации я точно представлял, что Мосювелирторг был и во времена Трои, и что шедевров на все две с половиной сотни экспонатов - раз-два и обчелся. Но это были действительные шедевры на фоне ширпотреба из одинаковых сережек: нефритовые топоры, золотые диадемы, браслеты сказочной красоты. Я тогда уже понял, что все это богатство нельзя показывать в открытых витринах - неинтересно смотреть, нет тайны. Нужна витрина с «секретиками». Ко второй встрече с Антоновой я приготовил схему проекта. В центре зала должна была стоять веретенообразная металлическая витрина с иллюминаторами, в которые предлагалось заглядывать зрителю. При таком способе экспонирования можно было сохранить драматургию тайного подглядывания, распределив шедевры по всей длине витрины-веретена. В этом же зале предполагалось показывать греческую керамику - ее напротив нужно было экспонировать в стеклянных шкафах. Я посчитал все предметы - все отлично умещалось, что в шкафы, что в витрину. Проекта не было, было несколько листов со схематичными планами и расчетами. На встречу были приглашены все сколько-то причастные к будущей выставке. После моего изложения концепции наступила тишина. “Кто хочет выступить?” - спросила Антонова. Желающих предсказуемо не нашлось. И тогда Ирина Александровна выступила сама. Она хвалила мой проект так, будто он уже был до гвоздя сделан, так как никто меня еще в жизни не хвалил. Закончила она опять тем, что нужно срочно готовить договор. Я был окрылен, даже стал думать, не поехать ли нам с Аленой в Турцию, на места раскопок, попытаться уловить колорит троянской степи для перекраски зала.

Между второй и третьей встречей с Ириной Александровной я посетил немецкую фабрику Glasbau Hahn, производившую витрины для лучших музеев мира.

Я уже был знаком с их продукцией и ожидал увидеть высокотехнологичное производство, на котором стекло режут лазерами, а нашел пятидесятилетних мужиков с обыкновенными стеклорезами за 20 марок, у которых вся технология заключалась в опытных руках и точном глазе. Мы пообедали с директором. Он назвал примерную стоимость заказа, и я уверился, что все задуманное возможно. На очередной встрече Антонова посетовала своим бухгалтерам, что договор еще не передали ей на подпись, пообещала, что на днях подпишет, и мы расстались. Через неделю позвонила Залетова, она очень волновалась, не знала, как начать разговор, потом стала извиняться, и, наконец, сообщила, что Ирина Александровна подписала договор со Шпаком. Был такой художник-оформитель в комбинате декоративно-монументального искусства. Он оказался другом семьи Антоновой. Выставку Шпак сделал из стандартных витрин. Рассказывают, что она далась ему нелегко, для него Золото Шлимана закончилось инфарктом.

Через год в ГМИИ прошла выставка Москва-Берлин. Я видел эту выставку в Берлине, ее проектировал Даниэль Либескинд, и по сравнению с немецким московское оформление в черном и красном цветах мне не понравилось. Лев Рубинштейн попросил написать заметку в новый журнал Итоги, что я с удовольствием и сделал, сравнив выставку в Пушкинском, открывшуюся в день смерти Сталина, с похоронным оформлением Дома Союзов. Через какое-то время редактору Итогов Сергею Пархоменко позвонили: “С вами будет говорить Ирина Александровна Антонова”. Антонова поздравила Пархоменко с назначением, отметила большой материал о выставке Москва-Берлин, в котором был и мой комментарий, а потом спросила: “А кто такой этот Аввакумов?” Рубинштейн, пересказывая мне разговор, заключил: “Вот все они такие: антоновы, евтушенки - даже если им что-то от тебя нужно, ведут себя так, будто не они, а ты им должен”.

Я долго потом думал, что же стало реальной причиной такого, скажем, несолидного поведения директора знаменитого музея. Ей ведь реально нравилась моя идея, она называла ее “дизайном”. И в бюджет все укладывалось. Но Антонова, несмотря на заверения Залетовой, не позвонила, не извинилась и не объяснилась. Зато при случайных встречах приветливо кивала мне как старому знакомому. Я в конце концов пришел к выводу, что в этом было ее понимание своего директорского положения - высокомерие, граничащее со спесью. Так же она себя вела, когда самоуверенно и безапелляционно вешала и перевешивала картины на готовящихся выставках в окружении своих сотрудников - полное превосходство и отсутствие любого сомнения. Ирина Александровна была вылитая Гингема, окруженная Жевунами в шляпах с колокольчиками, дрожащими от страха. Эти ее черты вполне наличествуют и у некоторых нынешних директоров. Тот случай был в моей музейной практике первым, но вовсе не последним… Через много лет, приглашая меня спроектировать выставку, посвященную ГМНЗИ, Ирина Александровна вдруг доверительно сообщила: “Я хорошо помню ваше предложение по Шлиману. Но ведь это была бы не музейная выставка. Мы же понимаем?”

Юрий Аввакумов (с)

Музей Москвы выпустил бомбическую карту Тройка. На ней изображена универсальная кабина из дипломной раьоты студента-архитектора Георгия Крутикова "Летающий город" 1928 год.

Василий Алексеевич Пушкарев (1915-2002) - другой пример из музейного мира. Он ушел тоже далеко не молодым - в 87 лет, в Москве. На его похоронах не было ни одного представителя Минкульта, Академии художеств и Союза художников. Из Русского музея - одна согбенная старушка, которая когда-то работала с ним. Ни камер ТВ, ни госвенков, ни некрологов, ни всхлипываний о том, что "закатилось солнце" итд. А ведь он был директором крупнейшего музея страны - Русского музея на протяжении 26 лет (1951-1977). Его заслуги в не меньшей степени значительны, если начать перечислять - бумаги не хватит, а уж цифр - нулей не сосчитать.
В начале 1990-х я с жадностью поглощал номера "Нашего наследия" с воспоминаниями Пушкарева, до сих пор неопубликованными отдельным изданием, о его командировках в Париж в 1960-е. О том, как он "окучивал" Серебрякову, Анненкова Шагала, семьи Добужинского, Бакста и Бенуа. В ход шли русские деликатесы: ржаной хлеб, икра, брусника, соленые грузди и маринованные белые грибы. О его приключениях на таможне в аэропорту де Голля с чемоданами незадекларированного архива Бакста, акварелями Бенуа и рисунками Анненкова. За несколько ходок ему удалось вернуть в страну полторы тысячи листов графики и два десятка первоклассных живописей. Писал докладные в Минкульт: шлите меня в командировку хотя бы раз в год - я вам привезу весь Париж.
А какая феерическая история с хаммеровским Малевичем? Тогда он просто отказал Фурцевой выдать картину из хранения, и третьяковцам пришлось открывать свои загашники. Но всё повторилось через пару лет - теперь уже замаячили ленинские письма и автографы, владельцы которых потребовали взамен опять-таки Казимира, не меньше. У мудрого Василь Алексеича опять нашлось нестандартное решение: перебросил "малевичей" на чердак вместе с картотекой, повесил амбарный замок и надпись "вход на чердак" (истинно, хотя и хитро - кто ж захочет полезть в самую пылищу!). Эмиссары удалились ни с чем, но удила закусили. Это я к тезису о том, что директор - механический исполнитель воли кремлевских паханов. Те просто не знали как реагировать на его выходки, он ведь каждый раз придумывал увертки. Паханы надувались сычами, а повода разделаться с ним не представлялось.
Именно Пушкарев уговорил Глебову подарить ГРМ все наследие Филонова - попробуйте сосчитать в дензнаках - это сотни миллионов долларов. Только он из всего советского диркорпуса не гнушался тем, что лез и под кровать, и под диван, и на антресоль. Спасал гнилую мешковину Ивана Ларионова (брата Мих Феда), которую Томилина собиралась выкинуть на помойку. Наследия круговцев, ленинградских модернистов - сотни холстов - он забирал на так называемое "ВХ" - временное хранение, т.е. до лучших времен, пока все сдатчики не упокоятся с миром. Эти картины только сравнительно недавно приняли статус и номера "КП" (книга поступлений). Несметные сокровища ленинградского модернизма: Пакулин, Лизак, Евграфов, Лапшин ... И никто из наследников сдатчиков не в обиде - всё добровольно. А потому что - Пушкарёв.
Экспедиции на Север за иконами и предметами ДПИ - тысячи единиц хранения высочайшего уровня - тоже его инициатива.
Конечно он был не такой импозантный, как его московские коллеги - выглядел мужичком-казачком, и на открытиях на языке оригинала Гейне наизусть не читал. Но он спокойно, независимо и целенаправленно, по-купечески, вел свое дело - собирал что плохо лежит, охранял от гнусного взгляда, устраивал выставки (первая в стране - Петрова-Водкина в 66-м), чем невероятно раздражал своих начальников в Москве. Которые с ним и разделались в один прекрасный миг. И сделали все, чтобы о нем впредь забыли. Они только преданных им не забывают - устраивая почетные госпохороны.
Нет, он , конечно, обладал навыками опытного царедворца и правила ловкого маневрирования знал в совершенстве: идти не прямым путем, а обходным, используя напор противника. Вполне себе кунг фу - мастер. Именно это и позволило ему в течение двух десятилетий удерживаться на своей позиции.