Я уже был знаком с их продукцией и ожидал увидеть высокотехнологичное производство, на котором стекло режут лазерами, а нашел пятидесятилетних мужиков с обыкновенными стеклорезами за 20 марок, у которых вся технология заключалась в опытных руках и точном глазе. Мы пообедали с директором. Он назвал примерную стоимость заказа, и я уверился, что все задуманное возможно. На очередной встрече Антонова посетовала своим бухгалтерам, что договор еще не передали ей на подпись, пообещала, что на днях подпишет, и мы расстались. Через неделю позвонила Залетова, она очень волновалась, не знала, как начать разговор, потом стала извиняться, и, наконец, сообщила, что Ирина Александровна подписала договор со Шпаком. Был такой художник-оформитель в комбинате декоративно-монументального искусства. Он оказался другом семьи Антоновой. Выставку Шпак сделал из стандартных витрин. Рассказывают, что она далась ему нелегко, для него Золото Шлимана закончилось инфарктом.

Через год в ГМИИ прошла выставка Москва-Берлин. Я видел эту выставку в Берлине, ее проектировал Даниэль Либескинд, и по сравнению с немецким московское оформление в черном и красном цветах мне не понравилось. Лев Рубинштейн попросил написать заметку в новый журнал Итоги, что я с удовольствием и сделал, сравнив выставку в Пушкинском, открывшуюся в день смерти Сталина, с похоронным оформлением Дома Союзов. Через какое-то время редактору Итогов Сергею Пархоменко позвонили: “С вами будет говорить Ирина Александровна Антонова”. Антонова поздравила Пархоменко с назначением, отметила большой материал о выставке Москва-Берлин, в котором был и мой комментарий, а потом спросила: “А кто такой этот Аввакумов?” Рубинштейн, пересказывая мне разговор, заключил: “Вот все они такие: антоновы, евтушенки - даже если им что-то от тебя нужно, ведут себя так, будто не они, а ты им должен”.

Я долго потом думал, что же стало реальной причиной такого, скажем, несолидного поведения директора знаменитого музея. Ей ведь реально нравилась моя идея, она называла ее “дизайном”. И в бюджет все укладывалось. Но Антонова, несмотря на заверения Залетовой, не позвонила, не извинилась и не объяснилась. Зато при случайных встречах приветливо кивала мне как старому знакомому. Я в конце концов пришел к выводу, что в этом было ее понимание своего директорского положения - высокомерие, граничащее со спесью. Так же она себя вела, когда самоуверенно и безапелляционно вешала и перевешивала картины на готовящихся выставках в окружении своих сотрудников - полное превосходство и отсутствие любого сомнения. Ирина Александровна была вылитая Гингема, окруженная Жевунами в шляпах с колокольчиками, дрожащими от страха. Эти ее черты вполне наличествуют и у некоторых нынешних директоров. Тот случай был в моей музейной практике первым, но вовсе не последним… Через много лет, приглашая меня спроектировать выставку, посвященную ГМНЗИ, Ирина Александровна вдруг доверительно сообщила: “Я хорошо помню ваше предложение по Шлиману. Но ведь это была бы не музейная выставка. Мы же понимаем?”

Юрий Аввакумов (с)