Книгочервивость

В 1919 году 5 февраля умер от голода Василий Васильевич Розанов. (читаешь такое и холодеешь внутренне; вот тебе и "Метафизика" Аристотеля, и "Опавшие листья", а пишет о 5 яйцах и горсти муки перед смертью. Как это все уместить? То есть тысячи историй, и как страшно, что люди с огромным интеллектуальным и духовным багажом оставлены в области не то что физического, а просто за гранью выживания. Как будто сейчас все по-другому).

После смерти Розанова

после смерти Розанова негде
три тире поставить друг за дружкой
чтобы на советском диалекте
изъясняться с монастырским служкой

ну поговорили о Троичном
выйдя из загорской электрички
златокровельное в населеньи птичьем
очи режет небо с непривычки

как слепые тычутся французы
возле трапезной в углы и закоулки
нету им наверное обузы
тягостнее чем духовные прогулки

наших несколько, испуганные, в нетях
кучкой сгрудились на паперти у церкви –
до смерти жалея тех ли, этих
подымает руку преподобный Сергий

и в ногах его как нищий на коленях –
то ли наклонясь над урной за окурком
то ли для молитвенных, последних
слов на языке литературном –

близорукий автор ищущий не речи
но забвенья и молчанья –
чтобы можно было затепляя свечи
плакать слез не замечая

1990
Виктор Кривулин (спасибо за стихотворение Ольге Кушлиной)

"В грусти человек — естественный христианин. В счастье человек — естественный язычник. Две эти категории, кажется, известны и первоначальны. Они не принесены «к нам», они — «из нас». Они — мы сами в разных состояниях. Левая рука выздоравливает и «просит древних богов». Правая — заболевает и ищет Христа. Перед древними нам заплакать? «Позитивные боги», с шутками и вымыслами. Но вдруг «спина болит»: тут уж не до вымыслов, а «помоги! облегчи!». Вот Юпитеру никак не скажешь: «Облегчи!» И когда по человечеству прошла великая тоска: — «Облегчи», — явился Христос" (В.В.Розанов)

Привет! Сюда отныне переезжают все книжные и околокнижные заметки и разговоры, которые раньше жили у меня на странице в Facebook. Добро пожаловать, располагайтесь поудобнее, потихоньку начинаем )

А вот и Галина Юзефович) Наши тексты и вкусы обычно не совпадают, но это и хорошо)

город зимой вымирает сказал анри
не отрываясь от приготовленья вафель
даже хичкок нахохлился посмотри
даром что бронзовый кто бы ему потрафил
чаек над ним глумящихся отогнав

раз в две недели я прихожу сюда
каждой зимой ибо смысл в постоянстве ибо
мы не должны оставлять своего труда
даже когда пустота холодней чем глыба
льда ибо счастье на карте жизни всегда анклав

знаю что в это время увижу здесь
любящих двух сменивших язык и лица
будет она сквозь мороси тусклой взвесь
тихо сиять а он подойдет разжиться
парой горячих вафель покоем полный

мы поболтаем весел его акцент
он заберет заказ как всегда не трудный
если один из них улыбнется изменит цвет
мутный ла манш с болотного на изумрудный
ты улыбаешься что ж оглянись на волны...
(Сергей Шестаков)

Надеюсь, вы любите Сергея Шестакова)

Сергей Шестаков:

квартет

1

почки набухшие, мыльные пузыри,
охра и кобальт, сурик да киноварь,
сколько беспримесной радости у зари,
словно внутри уютного слова “встарь”,
в синие очи распахнута тишина,
снег одряхлел, но ещё не сошёл с лугов,
солнечным двоякодышащим у окна
сладко во сне посапывает любовь…
2

ломкий весенний свет и прозрачный лес,
словно кувшин с разводами по краям,
словно от всех подарков, от всех чудес
дивных толика нынче дана и нам,
в небе прогалы, и половодьем снов
ночь омывает землю, пока взахлёб
губы, сияя, вшептываются без слов
в плечи, предплечья, локти, ладони, лоб...
3

Павлу Жагуну
припухлые губы, солёные сны, ледоход,
почти безнадежна зимы одичалой гримаса,
в бидоне молочника солнце, он думает – масло,
и нежный салат на углу зеленщик раздаёт,
как будто не с нами всё это, как будто не здесь,
где воздух венозен и щурятся вербы желтками,
белёсая мгла оседает, как мутная взвесь,
и пусто, и ясно, что это не здесь и не с нами...
4

прошлое умирает исподтишка,
все мамелюки его, жалейки, дурные вести,
и неважно, чья легла на плечо рука,
лишь бы чья-то была, лишь бы только вместе,
то черёмуховым, то яблоневым крылом
над цветами белыми повилики
машет, машет в воздухе заводном
зверь летучий, дивный, двояколикий...

Читаю "Кластер" Дмитрия Захарова, рыдаю над сюжетной линией про Семена.

Я думаю, что если у тебя в книге есть отважный игрушечный медведь, то, в общем, все удалось. Почему-то временами вспоминается рассказ "Во сне ты горько плакал", который наш преподаватель считал хорошей, но беллетристикой.

Я так до сих пор и думаю: а в чем разница между беллетристикой и литературой? В том, что литература закладывает мины, которые когда-то рванут, а беллетристика режет сразу?

Здесь – трава не расти –
И действительно, не растет трава.
Как говорит А. –
– Это не Винтерфел,
Это Железные острова.

То что мертво – умереть не может, и вряд ли может любить,
Но мегаполис накалывает на себя,
И дальше – не соскочить.

Здесь, где даже богиня победы –
Тупо бабочка,
Пронзенная огромной иглой.
Это не Сцилла и не Харибда –
Это мой путь домой.
Из Москвы в Москву,
С острова на другой,
С кирпича на кирпич.
Если не понимаешь о чём я,
Прости, значит не москвич
(Или слишком,
Слишком давно – москвич).

Мне говорят – не нравится?
– Уезжай.
Думаешь где-то лучше? Давай, давай,
Ищи свой потерянный рай на чужих островах,
Зелёных ли, бирюзовых, всё же в твоих руках.

Но железнорожденных
Нигде не ждут, никто не станет любить.
Да, я хочу не выживать, а жить.
Я слышала о городах, где нет серого снега,
О странах, в которых нет городов,
Но никогда – что нас где-то ждёт любовь.

Это не Винтерфел, это Железные острова.
Так говорит А., и она чертовски права.
Что мы вдыхаем и выдыхаем, и почему продолжаем путь?
Видимо в воздухе есть
Немного любви,
Достаточно, чтобы ещё пару раз вздохнуть.
Выдохнуть. И вдохнуть.

Прочла "Покров-17". Очень хорошая история по следам "Я убит подо Ржевом": а что станет с нами, если солдаты той войны вздрогнут и проклянут нас? Если они бились за, а мы променяли на?

Очень мрачно, но для этого января - самое то.

Кстати, еще интересно. Мне все больше кажется, что писатель становится хорошим, когда может писать про ВОВ так, что веришь. Творческий экзамен XXI века.

Александр Кушнер

***
Чего действительно хотелось,
Так это города во мгле,
Чтоб в небе облако вертелось
И тень кружилась по земле.

Чтоб смутно в воздухе неясном
Сад за решеткой зеленел
И лишь на здании прекрасном
Шпиль невысокий пламенел.

Чего действительно хотелось,
Так это зелени густой,
Чего действительно хотелось,
Так это площади пустой.

Горел огонь в окне высоком,
И было грустно оттого,
Что этот город был под боком
И лишь не верилось в него.

Ни в это призрачное небо,
Ни в эти тени на домах,
Ни в самого себя, нелепо
Домой идущего впотьмах.

И в силу многих обстоятельств
Любви, схватившейся с тоской,
Хотелось больших доказательств,
Чем те, что были под рукой.

Когда-нибудь автор этого канала снова приободрится, но не в этом январе. Так что сегодня снова стихотворение.

Джек Абатуров (Александра Кириллова)

-

Поздний завтрак; открыта форточка –
рядом – кофе и апельсин.

Зимы множатся одиночеством – друг за другом сто тридцать зим. Выходить из прохладной комнаты и в подъезде звенеть ключом [слышишь, звон из морозной Вологды распускается за плечом?], выходить на границы Космоса – звёзды прятать в широкий шарф.
От любви остается остов и
расколотая душа,

от любви остается линия на тетрадном пустом листе. Неужели надежда зимняя не ворвется в твою постель; не зароется ночью в простыни, не найдет на любовь ответ –
выходить на границы Космоса или прятаться на Земле?

Не проходит ни дня от месяца, чтобы не думалось о тебе.
Поздний завтрак; открыта хлебница –
рядом – кофе, вино и чедр [или «чеддер» – оно ли важно, ведь до любви перерезан путь].
Мне стоять на начале времени, вырываясь из «как-нибудь».

Поздний завтрак; открыта форточка –
хочешь – кофе и апельсин?

Зимы множатся одиночеством.
Друг
за
другом
сто тридцать

зим.

Смотрите, какой прекрасный Чуковский в "Мурзилке"! Я вообще считаю, что одна из главных побед (и подвигов) ленинградцев - это спасение тех, кто был слаб и мал.

Когда бороться с собой устал
Покинутый Гумилёв
Поехал в Африку он и стал
Охотиться там на львов.
За гордость женщины, чей каблук
Топтал берега Невы,
За холод встреч и позор разлук
Расплачиваются львы.

Воображаю : саванна, зной,
Песок скрипит на зубах..
Поэт, оставленный женой,
Прицеливается. Бабах.
Резкий толчок, мгновенная боль..
Пули не пожалев,
Он ищет крайнего. Эту роль
Играет случайный лев.

Любовь не девается никуда,
А только меняет знак,
Делаясь суммой гнева, стыда
И мысли, что ты слизняк.
Любовь, которой не повезло,
Ставит мир на попа,
Развоплощаясь в слепое зло
Так как любовь слепа.

Я полагаю, что нас любя,
Как пасечник любит пчел,
Бог недостаточной для себя
Нашу взаимность счел-
Отсюда войны, битье под дых,
Склока, резня и дым:
Беда лишь в том, что любит одних,
А палит по другим.

А мне что делать, любовь моя?
Ты была такова,
Но вблизи моего жилья
Нет и чучела льва.
А поскольку забыть свой стыд
Я еще не готов,
Я, Господь меня да простит,
Буду стрелять котов.

Любовь моя, пожалей котов !
Виновны ли в том коты,
Что мне, последнему из шутов,
Необходима ты?
И, чтобы миру не нанести
Слишком большой урон,
Я, Создатель меня прости,
Буду стрелять ворон.

Любовь моя, пожалей ворон!
Ведь эта птица умна,
А что я оплеван со всех сторон,
Так это не их вина.
Но, так как злоба моя сильна
И я, как назло, здоров,-
Я, да простит мне моя страна
Буду стрелять воров.

Любовь моя, пожалей воров !
Им часто нечего есть,
И ночь темна, и закон суров,
И крыши поката жесть..
Сжалься над миром, с которым я
Буду квитаться за
Липкую муть твоего вранья
И за твои глаза!

Любовь моя, пожалей котов,
Сидящих у батарей,
Любовь моя, пожалей скотов,
Воров, детей и зверей,
Меня, рыдающего в тоске
Над их и нашей судьбой,
И мир, висящий на волоске,
Связующем нас с тобой.
(Дмитрий Быков)

Мне всегда кажется, что самое главное, что оставляет человек после себя, - это слова тех, кто его любил. Поэтому тут будет мой любимый текст (про) Мандельштама.

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.
Осюша — наша детская с тобой жизнь — какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?
Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды — это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.
Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка — тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…
Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье — и как мы всегда знали, что именно это счастье.
Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному — одной. Для нас ли неразлучных — эта участь? Мы ли — щенята, дети, — ты ли — ангел — ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, — мне очевиден и ясен.
Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.
Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.
Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я — дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, — я плачу, я плачу, я плачу.
Это я — Надя. Где ты? Прощай.
Надя.

М. Яснов

"Ты знаешь, наверно так - вот есть порог боли. Человек теряет сознание, чтобы не умереть. А есть порог горя - вдруг перестает болеть.
Ничего не чувствуешь. Вообще ничего.
Сидишь и пьешь чай с сушками" ("Письмовник).

Когда-то считала "Письмовник" очень скучным и вообще слишком головным романом, теперь что-то в этом не уверена. Вообще мне кажется, что многие книги - это как анекдот про соль и смысл жизни: за одну цитату и должны были появиться на свет.

@dramedy на своем канале написала про книгу Полины Аронсон "Любовь: сделай сам. Как мы стали менеджерами своих чувств". Вообще это один из самых жутких и депрессивных nonfiction-текстов (и социологических исследований) на моей памяти, потому что вся любовь сведена к эффективным отношениям в сознании многих, к избеганию боли и к уходу от созависимости. Как там было у БГ? "Будь один, если хочешь быть молодым". Можно еще стать классной дорогой вещью (у Ларисы Огудаловой не вышло, но мы можем потренироваться, в конце концов, за сто с лишним лет можно продвинуться: лучше работа, лучше пресс, губы еще накачать, в конце концов).

Избегать любви, зависимости, потребности в другом - это удобно! Это так хорошо, так покойно, так уютно. То есть представьте, что можно быть с кем-то, с кем вы ни разу не испытали восторга, но зато и боли не почувствовали.

Любовь? Нет-нет, удобство и эффективность. Я сегодня дочитывала книгу, а фейсбук услужливо подкидывал мне воспоминания за этот день, и там стихотворение, которое почти целиком про боль, но от которой как откажешься? Я, возможно, безвозвратно испорчена русской литературой и менталитетом, но лучше уж так, чем быть эффективным менеджером своих чувств.

"Тебя любить — так путь опасен,
Как по горам ползти, скользя.
Но, Боже мой, ты так прекрасен,
Что не любить тебя нельзя". (Катя Яровая)