железноголовый. Страница 7

Читаю “Experiences of Depression” Мэттью Рэтклиффа — “философское исследование о том, каково это — быть в депрессии”. Половину времени ощущение такое, будто пытаешься вникнуть в затянувшийся спор с середины (даже если в общих чертах понятно, что значит “феноменологическая” и “психопатология”). Но некоторые вещи замечены очень точно и глубоко (это когда читаешь и думаешь “вот!”, и мурашки по затылку).

Меня взволновало, например, вот что. В депрессивных состояниях иногда довольно сильно меняется ощущение времени. Сначала пропадает “будущее”, и вместе с ним “надежда”, как сама возможность изменения чего-либо к лучшему. И это такой обыденный пессимизм: все не то и все не так, ничего хорошего не будет. На несколько более глубоком уровне это ощущение сменяется крепнущей уверенностью в том, что совершенно точно случится что-то плохое. Вот-вот произойдет нечто ужасное; постепенно сгущается смутное ощущение неведомой угрозы, перетекающее в ощущение приближающегося конца света. Настроение нагнетается эсхатологическое. Если продолжать двигаться в эту сторону, то долго-долго ничего не происходит, а потом почти незаметно что-то обрывается, “тинь!”, как лопнувшая струнка. И оказывается, что все гораздо хуже: предыдущее состояние по крайней мере предполагало какое-то разрешение, в нем было обещание — все наконец-то закончится; но теперь все предельно ясно — это никогда не закончится! — конец света уже наступил, все уже свершилось, но абсолютно ничего не изменилось.

Будущего давно уже нет, прошлое в этот момент пропало; обессмыслелось, либо слилось с настоящим. Все всегда было, есть и будет, так как есть. Существует только вечное “сейчас”. Живи настоящим, паскуда!

Замкнутая, удушливая цикличность времени пожирает любое изменение, которое могло бы иметь смысл. Да, все постоянно меняется, вещи появляются и исчезают, какие-то события происходят, но это лишь однообразное воспроизведение по кругу одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же, одного и того же. И тошнотворное многообразие вещей это самая подлая ложь: все вещи, все что происходит, на каком-то фундаментальном уровне это же все одно и то же! И это вовсе не всеединство Бытия, а дурная бесконечность сансары. И выхода из этого нет, и не может быть, потому что его не бывает. Потому что это и есть правда, это реальность, а все иное — ложь.

…

Хорошая, в общем, книга, хотя сложно ее кому-то советовать. Но обозначить все же надо, поэтому я придумал написать по ее поводу хитрый текст под предположительно скандальным заголовком. Писать я не люблю, поэтому получается уже слишком долго, все еще непонятно, и вообще не про книгу.

А по поводу конца света мне нравится альбом Sun Ra “It's After The End Of The World" и фильм “Southland Tales” Ричарда Келли, но не советую ни то, ни другое. Мало ли что мне нравится.

—
https://ironhead.ru/depression-time

https://falseknees.com/383.html

«It all boils down to a simple lack of strength to bear the superlative, to open oneself to the totality of experience—an idea that was well appreciated by William James and more recently was developed in phenomenological terms in the classic work of Rudolf Otto. Otto talked about the terror of the world, the feeling of overwhelming awe, wonder, and fear in the face of creation—the miracle of it, the mysterium tremendum et fascinosum of each single thing, of the fact that there are things at all. What Otto did was to get descriptively at man’s natural feeling of inferiority in the face of the massive transcendence of creation; his real creature feeling before the crushing and negating miracle of Being. We now understand how a phenomenology of religious experience ties into psychology: right at the point of the problem of courage.

We might say that the child is a “natural” coward: he cannot have the strength to support the terror of creation. The world as it is, creation out of the void, things as they are, things as they are not, are too much for us to be able to stand. Or, better: they would be too much for us to bear without crumbling in a faint, trembling like a leaf, standing in a trance in response to the movement, colors, and odors of the world. I say “would be” because most of us—by the time we leave childhood—have repressed our vision of the primary miraculousness of creation. We have closed it off, changed it, and no longer perceive the world as it is to raw experience. Sometimes we may recapture this world by remembering some striking childhood perceptions, how suffused they were in emotion and wonder—how a favorite grandfather looked, or one’s first love in his early teens. We change these heavily emotional perceptions precisely because we need to move about in the world with some kind of equanimity, some kind of strength and directness; we can’t keep gaping with our heart in our mouth, greedily sucking up with our eyes everything great and powerful that strikes us. The great boon of repression is that it makes it possible to live decisively in an overwhelmingly miraculous and incomprehensible world, a world so full of beauty, majesty, and terror that if animals perceived it all they would be paralyzed to act.»

— Ernest Becker. The Denial of Death

Wakana Yamazaki, Jungle man (2016)

«Но вот мадхьямики говорят: мир без сути, мир пуст, лишен своебытия. Что это значит? Это значит и то, что мир открыт, неоднозначен, гибок, а его горизонты подвижны и гибки. Он и «то-то и то-то», и «это и то», и «такой-то и этакий» и вообще какой угодно в одно…

«Но вот мадхьямики говорят: мир без сути, мир пуст, лишен своебытия. Что это значит? Это значит и то, что мир открыт, неоднозначен, гибок, а его горизонты подвижны и гибки. Он и «то-то и то-то», и «это и то», и «такой-то и этакий» и вообще какой угодно в одно и то же время. Не то чтобы он менялся, он одновременно и «а», и «не-а», и «а и b», и вообще «все, что угодно». Автор даосского трактата «Гуань Инь-цзы», находившийся под сильным влиянием мадхьямаки, сказал в своем произведении: «В мире есть драконы, морские гады и просто змеи. Дракон, он может быть одновременно и драконом, и морским гадом, и змеей. А морской гад или змея – они только морской гад и змея, и не больше. Совершенномудрый подобен дракону, а мудрец – он морской гад, не больше». Наш мир, воспринимаемый как обладающий своебытием и составленный из самосущностных элементов, с неизбежностью всегда четко определен, ограничен, и потому в нем нет жизни, а есть лишь страдание и страдательность. Если он Deus sive natura, Бог, или природа, то уже никак не может быть волей и представлением. А если он воля и представление, то уже не быть ему плодом самосозерцания мирового Разума. А так ли это? Надо сказать, что не только буддисты-шуньявадины, а и джайны учили, что любое учение освящает мир лишь «некоторым образом» и лишь в «каком-то отношении». Значит, и джайны чувствовали эту открытость, эту магическую пустотность мира, в котором все в одном, а одно во всем, все – тоже во всем, а одно еще и в одном! Эта магическая Вселенная и есть сеть бога Индры из «Аватамсака сутры». Мириады блистающих драгоценных каменьев, каждый камень отражает все остальные камни и отражается, в свою очередь, во всех камнях. Отражения и взаимоотражения, отражения отражаются в отражениях, каждое из них реально, и каждое подобно иллюзии, подобно сну; часть вмещает в себя целое, и в этом целом опять-таки содержится, снова объемля и его, и себя в нем. Это мир борхесовского Алефа, открытый и непредсказуемый, мир, который не «от сих до сих», будь то в пространстве или во времени, он нелинейно бесконечен и «гиперссылочно» (прошу прощения за неологизм) вечен. И именно его пустотность, его лишенность своебытия, его «найратмичность», бессущностность и есть залог его открытости и магической голографичности.»

— Евгений Торчинов. Пути философии Востока и Запада.

Joos van Craesbeeck, The Temptation of St. Anthony (c. 1650)

«Western philosophers have not, on the whole, regarded Buddhist thought with much enthusiasm. As a colleague once said to me: ‘It’s all just mysticism.’ This attitude is due, in part, to ignorance. But it is also due to incomprehension. When Western philosophers…

Joan Miro, Harlequin's Carnival (1924-1925)

Max Ernst, Max Ernst Showing a Young Girl the Head of his Father (1927)

Xul Solar, Ña Diáfana (1923)

«For what has been said is just repetition, what has been said has been said.» — Khakheperraseneb, Complaints of Khakheperraseneb, ~19th century BCE «In fact, nothing is said that has not been said before.» — Terence, Eunuchus, 161 BCE «Everything that needs…

A Frenchman, an Englishman, and a German each undertook a study of the camel.

The Frenchman went to the Jardin des Plantes, spent half an hour there, questioned the guard, threw bread to the camel, poked it with the point of his umbrella, and, returning home, wrote an article for his paper full of sharp and witty observations.

The Englishman, taking his tea basket and a good deal of camping equipment, went to set up camp in the Orient, returning after a sojourn of two or three years with a fat volume, full of raw, disorganized, and inconclusive facts which, nevertheless, had real documentary value.

As for the German, filled with disdain for the Frenchman's frivolity and the Englishman's lack of general ideas, he locked himself in his room, and there he drafted a several-volume work entitled: The Idea of the Camel Derived from the Concept of the Ego.

— Le Pèlerin (September 1, 1929, p. 13)

Laszlo Kestay. West Kamokuna (Hawaii, US) (1996)

«According to Winnicott, “no human being is free from the strain of relating inner and outer reality...” But Wittgenstein challenged the validity of an adjectival “inner” in psychological contexts: “…one of the most dangerous ideas is the idea that we think with, or in, our heads. The idea of a process in the head, in a completely enclosed space, makes thinking something occult.” Roy Schafer drew on Wittgenstein’s later philosophy to debunk inner world reifications within psychoanalytic theory. His seminal book, “A New Language for Psychoanalysis”, published in 1976, brought together his thinking from the preceding decade. According to Schafer: “…we cannot specify in a systematically useful way what anything mental is inside of.”[…]

Once our most ubiquitous spatial metaphor – that of the inner world - has become mythologised, various territorial imperatives necessarily ensue, as we defend an inner world against intrusion, possessing an inner world as my space not yours. We cannot renounce our words, but can we renounce our adherence to some sort of inner world? Is our linguistic sophistry all too seductive? […]

Schafer’s ‘action model’ definition of mind as “something we do; it is neither something we have nor something we are or are not related to or in possession of.” According to Schafer: “It has never been helpful to systematic explanatory thinking or teaching to resort to these anthropomorphic, spatial, and mechanical metaphors [of mind]…) […]

Perhaps our thinking can never quite lose […] somatic trappings; specifically, the projection onto our mental life of our earliest orality. Just as Breuer pointed out the “irresistible” spatial metaphor accompanying our thinking, so the ego’s bodily origins pervade our idiom, in the form of chewing over, taking in, biting off. And I hope I am providing food for thought, not talking shit. It may even take guts to raise this doubt. Our intellectual nourishment requires digestion to be understood. The very pervasiveness of the gastro-intestinal metaphor suggests that whenever we propose an inner world, we are projecting these oral origins onto later experience. The inner world is the lumen of our subjectivity.[…]

According to philosopher Roderick Anscombe, Schafer failed to appreciate these in-between spaces – particularly between conscious agency and an unconscious, or relatively inaccessible, aspect of subjectivity. Anscombe identifies this short-coming as a fatal error in Schafer’s approach. Psychoanalytic experience must necessarily inhabit such uncertain terrain, as between consciousness and the unconscious, along “an unbroken scale passing through every degree of vagueness and obscurity.”

The work of psychoanalysis may be that effort required to keep ourselves and our patients aloft, figurative, against that relentless gravitational pull of the literal: the effort of keeping an inner world open, when of course we know there is no such space at all. This may only make sense when there is someone with whom to create the inter-subjectivity of expression: when we learn that our thoughts are merely rehearsals for conversation.

To open up a shared space which brings into question an inner space has been the task of this paper. As therapists, we have a position from which to transcend the metaphor of position, so inner world becomes inner life, and where, in Winnicott’s phrase: “We need to be able to think hallucinatorily.”»

— Dr. Bruce Lachter. The inner world: dangerous myth or useful metaphor?

«Psychoanalytic theory is born ungainly, staggering like a baby zebra, no sooner cavorting than devoured by the beasts of clinical practice - or slaughtered by rival theories.»

— Dr. Bruce Lachter. The inner world: dangerous myth or useful metaphor?

Казимир Малевич. Точильщик (1912-1913)

«To lose faith in words, to find the words broken in general rather than here and there, is an unpleasant deconversion experience. Those who have undergone this crisis in faith—Heidegger, Korzybski, Wittgenstein, Garfinkel—often attempt to leave a record of it, swallowing the irony that they can only communicate using the now-distrusted words. Wittgenstein’s is the most cogent and least brain-melting; the others, and many like them, adopt new jargons, put all kinds of unfamiliar weight on parts of speech, multiply clauses, troll typographically with brackets and scare quotes, and wrap it all in puns, jokes, and absurdities. It seems to be difficult to go through this transition and remain sane, or retain the ability to articulate things in the usual way, if there is a difference between the two.»

— https://carcinisation.com/2020/06/26/words-fail/