Эллиниcтика. Страница 2

В состав афинской корабельной черни, как признавала уже Сержент, могли по минимуму входить рабы. Вот и дорев. ист. Р.Ю. Виппер пишет, что «афинские рабы … представляли по отношению к фетам, свободным бедным гражданам, как бы разряд низших рабочих; они были заняты в рудниках, в сельском хозяйстве, служили гребцами во флоте», при этом называет «выгодными» «условия, в которых находились афинские рабы». О чём это таком тут речь? Рабство ведь всегда одинаково, разве нет? Весь посыл статьи тут может показаться напрасным, неправда ли, ведь какая разница, были рабы прикованными или нет, не так ли? Отнюдь: то, о чём говорит Виппер, вполне справедливо, а рабство может быть ещё каким разным. Его слова подтверждает Псевдо-Ксенофонт, он же Старый Олигарх; он пишет: «Что касается рабов и метеков, то в этом отношении в Афинах царит величайшая распущенность … простой народ похож на рабов и обывателей … всем своим обликом. Если кого-то удивит, что рабы в Афинах жиреют и живут на широкую ногу, то, по-моему, и это допущено не спроста, и я готов объяснить, в чём дело. В морской державе необходимо держать рабов на денежном оброке: приходится предоставлять им свободу действий и ограничиваться лишь получением с них прибыли … Вот почему мы завели свободу слова даже для рабов в совершенно равной мере со свободными, и для метеков точно так же, как и для граждан, потому что они крайне необходимы общине и по своему индустриальному значению, и по участию в морском деле». Здесь, кроме прочего, мы видим, что не только по костям, но вполне живого раба древности было не отличить от свободного, в пользу чего, к слову, есть и другие свидетельства. Из всего этого вытекает, собственно, что афинские рабы участвовали в рынке труда наравне со свободными, и стимулом для деятельности тех и других была лишь зарплата, — и потому совершенно верно Сержент не выделяла их среди прочего ναυτικός ὄχλος. О том же сообщает Вестерманн, который отмечает, что платили им наравне. #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 15/16 ➡️

Морские тактики греков включали, согласно Моррисону, два типа атаки: таран (περίπλους), удар в борт, и прорыв (διέκπλους), проход вскользь оного с уничтожением вёсел. Что касается тарана, то он хорошо зарекомендовал себя уже в первой морской битве в истории, описанной Геродотом, которая случилась в 545 г., когда на фокейцев «тир­се­ны и кар­фа­ге­няне, заклю­чив союз, пошли … вой­ной»; всего они выставили 120 кораблей, фокейцы в два раза меньше, и «одер­жа­ли нечто вро­де Кад­мей­ской (Пирровой — Б.) победы: 40 кораб­лей у них погиб­ло, а осталь­ные 20 поте­ря­ли бое­спо­соб­ность, так как у них были сби­ты носы»; таким образом, то, что они уступали врагу в два раза, не помешало им полностью разгромить его, несмотря на то, что, как пишет Моррисон, тогда «таранные тактики всё ещё находились в экспериментальной стадии». Это у них получилось благодаря тому, что фокейцы были прирождёнными моряками, их же противники сильно им уступали в опытности: нескоро ещё карфагенский флот достигнет предела своего величия, и даже тогда греческие специалисты на службе у римлян умудрятся найти против него решение. В то же же время у Геродота описывается, как во время Ионийского восстания «Дио­ни­сий … каж­дый раз, выстав­ляя свои кораб­ли в откры­том море в одну линию, застав­лял гребцов совершать прорыв (διέκπλους), проходя одним кораблём меж­ду дру­ги­ми»: обучение этому самому прорыву требовало серьёзной дисциплины. Приходилось слышать, что гребцам не так уж трудно достичь мастерства тренировкам, мол, современным их образчикам требуется на это не более недели. Геродот, однако, сообщает, что обучение древним тактикам было куда более затратным по времени и усердию; его не не оказалось у ионян, которые «на вось­мой … день, истом­лен­ные мучи­тель­ным трудом … под­ня­ли ропот … после это­го никто уже не хотел пови­но­вать­ся Дио­ни­сию». Когда позднее разразилась битва, хиосцы, всё же завершившие обучение, «про­рва­ли бое­вую линию вра­гов и захва­ти­ли мно­го вра­же­ских кораб­лей». К моменту битвы у мыса Артемисий это уже была общая тактика всех греков, тогда «элли­ны … сами бро­си­лись на вар­ва­ров, чтобы испро­бо­вать свой спо­соб сра­же­ния — про­рыв бое­во­го строя вра­же­ских кораб­лей». Этому менее тренированные команды противника ничего не могли противопоставить. Ко времени решающей битвы при Саламине, согласно Эсхилу, «у Ксеркса тысяча судов имелись … не считая тех двухсот семи, особой быстроходности, что вел он тоже»: всего, значит, как и у Геродота, их «чис­ло … было 1207», тогда как «эллин­ский флот насчи­ты­вал … 380 кораб­лей», и, таким образом, на один греческий корабль приходилось 2-3 вражеских; как отмечает Моррисон, «дальнейшие события показали, что в битве трирем хорошие тактики куда важнее и эффективнее больших чисел». Тогда, по Геродоту, «элли­ны сра­жа­лись с боль­шим уме­ни­ем и в образ­цо­вом поряд­ке. Вар­ва­ры же, напро­тив, дей­ст­во­ва­ли бес­по­рядоч­но и необ­ду­ман­но. Поэто­му-то исход бит­вы, конеч­но, не мог быть иным». Итак, тут действительно побеждали не числом, но умением, а оному рабов-колодочников обучить невозможно в принципе. Во время боя греки, как пишет Эсхил, «клювы направляли медные каждый в своего, весь вёсел ряд круша», i.e., по Моррисону, осуществили всё тот же διέκπλους, причём, пишет он, «прорыв, осуществлённый сквозь строй толщиной в шесть единиц следует считать впечатляющим достижением», достигнутым постоянными тренировками читать далее… #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 10/16

Описывая античную религию, советская мысль упорно держалась за устаревшие английские концепции XVIII-XIX вв., в частности, д.ф.н. А.Ф. Лосев (1939) неизменно следовал за Э. Тейлором (1877), у которого и почерпнул мысль, будто всякая религия якобы проходит жёстко обусловленные, всегда одинаковые и очень конкретные стадии развития, во многом подобные тем, что марксизм приписывал всей человеческой истории — речь о пресловутых формациях, как-то: «рабовладельческий строй», «феодализм», «капитализм», и т.п. бессмысленности. Так же считалось и здесь, что всякая система верований будто бы движется от «фетишизма» и «тотемизма» к «анимизму», а также от политеизма к монотеизму, и это единственно возможное, неизбежное развитие, прогресс, движение к объективно лучшему. Что касается «фетишизма», то, как указывает фил.-клас. Ф.Ф. Зелинский (1916), представление это предсказуемо восходит к христианам, которые, столкнувшись в Новом свете с идолами аборигенов, обозвали их feitiço, «деланными» богами, вообразив, что «данное племя … видело в таком чурбане не изображение или символ … а само божество». Присущая им мегаломания заставила новоевропейцев распространить это допущение на все религии вообще, вообразив «фетишизм» началом всякой религии, и греческой тоже. На деле же, пишет Ф.Ф., разве это мы видим у Гомера? «Когда Зевс дарует Фетиде исполнение ее просьбы, когда Афина воодушевляет Диомеда, когда Аполлон охраняет Гектора — что это, самовольно ли движущиеся небесные боги, или их сделанные человеческой рукой кумиры?», спрашивает он. Концепцию «эволюции от поклонения множеству фетишей или духов через почитание ограниченного числа богов к монотеизму» отвергли в самом же СССР под его конец; как отмечал тогда д.ф.н. А.И. Зайцев (ок. 1977), «было бы серьезнейшей ошибкой думать, что все народы земного шара когда-то встали на этот путь и пошли по нему, одни быстрее, другие медленнее, все в одном направлении». Он пишет, что англичане «очень сильно преувеличили это единообразие»; ими, например, «любой намек на роль животных в религии … немедленно объявлялся пережитком развитого тотемизма». Всё это подготовило итоговый вывод, что «религию невозможно объяснить как … институт, эволюционирующий по внутренним законам смены фаз и вполне детерминированный своим прошлым». Развитие религий оказалось отнюдь не линейным и предрешённым, а монотеизм — вовсе не естественным неизбежным его итогом. Ничем не лучше и иное популярное, типичное школьное представление, согласно которому древние будто бы воспринимали богов по принципу «Дионис — бог вина и опьянения, Афродита — богиня любви, Арес — бог войны, Зевс — бог грома и молнии» и т.д. Да-да, оно целиком ошибочно, и в последней редакции является детищем В. Буркерта (1977), которого, как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин (2005), как и предшественников, «подводит традиционное … в европейской культуре стремление воспринимать чужую, языческую культуру через призму собственных, на уровне языка усвоенных … стереотипов … Из того, что … европейская традиция вдолбила нам в головы именно такое, рационалистически-аллегорическое представление о греческих богах, вовсе не следует, что сей концепт имеет отношение к действительности»; на деле же «грекам … и в голову бы не пришло абстрагировать и обожествлять явления природы, будь то природа натуральная или социальная». Как пишет ист.-структ. Ж.-П. Вернан (1990), греки «прекрасно знали … что силы природы не тоже самое, что божество». Об этом, собственно, всё уже сказал Плутарх, заметивший, что «те, кто отождествляет Диониса с вином, а Гефеста — с огнем … нисколько не отличаются от тех, кто считает парус, якорь и канат — кормчим, нить и челнок — ткачом, а чашу, медвяную смесь или ячменный напиток — врачевателем … они порождают ужасное и безбожное учение, перенося имена богов на бесчувственную и бездушную природу и вещи … невозможно представить себе, чтобы подобные явления были богами». Согласно проф. ист. Р. Паркеру (2011), «исследователи вт.п. XIX в. «приложили экстраординарные усилия … в своих попытках редуцировать … греческих богов до читать далее…

Около года назад я выкладывал инфографику, согласно которой уровня ВВП Римской Италии новоевропейские страны достигли по большей части лишь к концу XIX в., а некоторые — и того позднее. Когда позднее я обнаружил, что уровень того, что называют «реальными зарплатами» (real wages), на этот раз в Древних Афинах, также был запредельно высок, я сразу же задумал сочинить подобный прошлому график, который бы также показывал, когда же похожих показателей удалось достичь в современности, тем самым вновь продемонстрировав, как же долго нам пришлось нагонять древность, преодолевая упадок христианских Тёмных веков. Увы, в случае этого параметра, как я убедился, говорить о каком-либо прогрессировании не приходится вовсе, совсем даже напротив: Новое время в целом демонстрировало тенденцию к уверенному снижению уровня реальных зарплат, который всё более падал с каждым веком, увеличивая разрыв с античным отнюдь не в ту сторону, в какую бы хотелось. Впрочем, и это может служить для иллюстрации тезиса, правда, иного, который демонстрирует, что НВ не только не стремилось сблизиться с древностью, но и, того боле, шло куда-то не туда, было упадочным по определению, в известном смысле мертворождённым… впрочем, в наши дни, конечно, ни о чём таком говорить не приходится, real wages современного европейца, конечно же, превзошли античные. Реальные зарплаты, собственно, это такие, которые учитывают инфляцию, или, точнее, покупательскую способность денег, обращают внимание, проще говоря, на то, что можно на них купить. Соответственно, чем их уровень ниже, тем меньше работник может приобрести на те же средства, и, сколь крупную сумму ни получал бы на словах, тем он более de facto нищ. Для того, чтобы получить возможность сравнивать real wages в разные эпохи, исследователи следуют примеру проф. экон. Я. ван Зандена (1999), который придумал преобразовывать все имеющиеся данные о заработке в число литров пшеницы, которые можно приобрести на полученные средства, т.н. «зерновую зарплату» (wheat wage). Если ван Занден вычислял зерновые з/п для Нового времени, то ист. экон. В. Шайдель (2010) проделал то же для цивилизаций Древнего мира и Средневековья, основываясь на данных проф.-клас. Дж. Обера (2015), у которого и обнаружилось, что афинский разнорабочий мог себе позволить на дневной заработок закупить до 16 л. пшеницы: подобное потом себе позволить затем разве что в богатейшей Голландии XVII-XVIII вв., в большинстве же доиндустриальных обществ показатели были значительно ниже. Итак, жизнь в НВ долгое время медленно, но верно становилась всё хуже, и только с XIX в. всё изменилось, довольно резко вернувшись, точнее, начав возвращаться к уровню Античности. Реалии же, скажем, XVII в. чудно описал проф. ист. М. Пастуро (2008): «со времен раннего Средневековья продолжительность жизни никогда еще не была такой низкой, никогда еще мужчины, женщины и даже животные не были такого маленького роста, а подати и преступность не вырастали до такого уровня». Тем временем проф. ист. и арх. И. Моррис (2013) идёт и того дальше, и определяет з/п уже числом ккал/д, которое, как утверждает, для Афин того времени равняется 40 тыс., что, пишет он, «экстремально огромное число, приближающееся к таковым, которые характерны для благополучных европейских стран XVIII или даже ран. XIX вв.» Вывод, что та или иная сфера бытия в Античности была столь развита, что затем была вновь достигнута только пару веков назад, как я не раз уже отмечал, в наши дни общее место среди исследователей, он встречается с регулярной, даже завидной частотой. Так, Обер сообщает, что «ряд аспектов греческой, или, как минимум, афинской экономики V-IV вв. могут соперничать с таковыми у самых развитых стран Европы XV-XVIII вв., Голландии и Англии». Он же отмечает, что, скажем, Англия и Уэльс достигли уровня урбанизации и численности горожан, присущего классической Греции, только к началу XIX в., остальные не сумели и тогда. В общем, не приходится удивляться процветанию древности, учитывая всё это. «О реальных зарплатах»

Как пишет проф.-клас. Р. Саржент (1927), «у нас в изобилии имеются свидетельства, показывающие, что афинские триремы в V-IV вв. приводились в движение исключительно командами … состоящими из свободных и хорошо обученных людей … лишь в одном случае на вёсла были посажены рабы … и он особо отмечается древними авторами как необычайный; также известно, что все эти рабы получили свободу». Итак, «с первых же дней существования их флота … Афины в роли гребцов использовали добровольно нанимающихся лично свободных людей, работа которых оплачивалась». Согласно Фукидиду, пишет Саржент, Перикл, когда обсуждал возможность будущего force majeure, планировал в этом случае набрать в команды, если понадобится, всех наличествующих граждан и метеков, не упоминая, однако, рабов даже в такой гипотетической вероятности. Когда в 428 г. такой случай действительно произошёл, афиняне, по Фукидиду, действительно «снарядили 1000 кораблей, укомплектовав их экипажами из граждан … и метеков» — но не рабов. Чуть позже снова вышло так, что «афинянам стало не хватать людей … и потому они посадили 1000 гоплитов на суда … быть ещё и гребцами», предпочтя обратиться к гомеровской практике, нежели использовать рабов. Вот и Демосфен в своей знаменитой «Филиппике» рассуждает, что иной раз афиняне могут посадить на корабли метеков и вольноотпущенников, в другом случае — сядут сами, умолчав, опять же, о рабах. Декрет Фемистокла, из которого известно, какие особые меры приняли афиняне перед лицом персидской угрозы, в подробностях описывает команду тогдашней триремы, и среди гребцов, пишет Моррисон, «там совершенно точно не было рабов». В пользу того, что афинские гребцы не были рабами, говорит уже то, что при случае их запросто вооружали: так, в 425 г., по Фукидиду, «всё … войско, кроме таламитов (θαλάμαι, гребцы нижнего ряда), высадилось на остров … с разного рода оружием». Попытка турок проделать то же при Лепанто закончилась восстанием, которое подняли каторжники в тот же миг, когда лишились цепей. «Гребцы на триремах, таким образом, вовсе не были „рабскими“ в каком-либо смысле, не именуются они так и современными себе авторами. Если рабы и присутствовали в рядах ναυτικός ὄχλος, корабельной черни … они, очевидно, имелись в столь малых количествах, что это ни на что не влияло», закрывает тему Саржент. Трирема стала вершиной эволюции корабля, предназначение которого идти на таран, став полностью заточена под эту конкретную задачу. В таком случае, согласно Моррисону, «преимущества от … [увеличения числа] гребцов … становятся сомнительными», ведь «усиление от большей мускульной силы не скомпенсирует лишний вес от дополнительных снастей и людей». Помимо очевидной мысли, что цепям и надсмотрщикам, как следствие, на триреме делать нечего, выходит также, что не рады там были и лишним гребцам, число которых можно увеличить, например, сажая по нескольку на одно весло — практика, которая, пишет Моррисон, была неизвестной до IV в. Не было смысла, ergo, по Гегелю перегонять количество в качество, набивая неумелых гребцов-рабов, как сельдь в бочку, это приносило только вред, опираться же приходилось исключительно на оптимальное, весьма точно определённое число обученных людей (в случае триремы, скажем, всегда равное 170). «Самым древним и простым способом рассадки гребцов», рассказывает Кассон, «было помещение каждого только на одно весло (alla sensile) и высаживание их одной простой линией, как делали уже в Египте времён фараонов или же в описаниях Гомера. По мере того, как суда росли … число гребцов в линии увеличивалось, однако же … [выяснилось, что] для гребли требуется не менее 100 см свободного пространства» на человека, а удлинять корабль без конца не выйдет. В конце концов места для новых гребцов уже просто не оставалось. #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 8/16 ➡️

«Один из вариантов решения проблемы … был реализован на печально известных галерах с рабами XVI-XVII вв. … где несколько гребцов стали тянуть за одно большое весло (a scaloccio) … что, однако, требовало, чтобы гребцы вставали со скамьи в полный рост в процессе каждого взмаха, а затем резко усаживались назад … способом избежать … подобной крайне утомительной практики было поместить гребцов в несколько линий … что позволяло … гребцам не вставать … [однако также] означало, что они должны быть исключительными профессионалами»; иными словами, многоярусной галерой, подобной триреме, необученные колодочники не могут управляться в принципе. Похоже, что прикованные рабы всегда усаживались по нескольку за весло. У греков же, согласно Фукидиду было так, что «каждый гребец со своим веслом», а описи, по Кассону, показывают, что древние знали лишь небольшие, короткие вёсла, ни в чём не подобные тем громадинам, которыми орудуют несколько человек за раз. Согласно Моррисону, «надо полагать, что прежде, чем приступить к гребле, команды проходили продуманную программу обучения этому. Без сомнения, что гребцы на триерах V-IV вв. были по большей части кадровыми специалистами … Навык гребли на триере совершенствовался путём старательного научения и постоянной практики». Когда, по Фукидиду, «афиняне … послали в Эретрию эскадру … были вынуждены пустить в дело необученные еще экипажи», это подаётся как нечто исключительное, он оправдывает это тем, что его сограждане «стремились как можно быстрее подать любой ценой помощь самой важной части своих владений». Далее, Перикл, сообщает Фукидид, обращаясь к согражданам, мог бы сказать, что им «[спартанского] флота … не стоит опасаться … стать опытными мореходами им будет нелегко», ведь даже они сами, «хотя и обратились к мореходству уже со времени мидийских войн, все же еще не овладели им в совершенстве». В свою очередь царь Архидам говорит, что в плане флота спартанцы «уступают афинянам», признаёт, что на то, чтобы «приготовить экипажи … уйдет время». Неизвестный, когда-то считавшийся Ксенофонтом, а в наши дни обозначается как «Старый Олигарх», сообщает, что на его родине «боль­шин­ство уме­ет гре­сти сей­час же как всту­пит на воен­ные кораб­ли, так как при­учи­лось к это­му уже рань­ше в тече­ние всей жиз­ни». Иными словами, все понимали, что гребцов мало просто посадить на вёсла, их ещё надо к ним приноровить, что вряд ли выйдет с прикованными каторжниками, расходным материалом. Такие команды допустимы стали только в Новое время, с появлением пушек на галерах. В более ранние же времена тактики были слишком сложны, чтобы их можно было доверить forçats. Что случается с недоученными гребцами хорошо видно по битве при Навпакте, когда «корабли противника, гонимые ветром и под его напором сталкивавшиеся друг с другом, так что нужно было их разводить баграми, начали терять боевой порядок … за взаимными предостерегающими возгласами, криками и бранью не было слышно ни командиров, ни келевстов … неопытные гребцы при сильном волнении не справлялись с веслами … корабли больше не повиновались кормчим. Именно в этот момент Формион дал сигнал к атаке, и афиняне напали на врага … неприятель в наступившей суматохе прекратил всякое сопротивление и бежал»; «лакедемоняне … впервые за время войны пытались дать морскую битву и не могли себе представить, что их корабли настолько уступают противнику». Полагаю, можно не говорить о том, что муштра колодочников, в силу своей неизбывной смертности перманентно переживающих великую текучку кадров, невозможна по читать далее… #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 9/16

Хотя часто говорят, что Гомер, описывая войну бронзового века, датируемую где-то XIII в., изображал реалии собственного времени, а жил он ок. VIII-нач. VII вв., однако это не совсем верно. Он всё-таки старается избегать анахронизмов, и ни разу не упоминает, скажем, тарана, который в его дни, отмечает Кассон, уже широко использовался. Также поэт сообщает только об одном рулевом весле (οἰήϊον): «судов управляли кормилом», «едва рулевого весла не расшиб», «правишь рулём корабельным», при том, что на изображениях его эпохи их уже два, да и гимн к Аполлону примерно того же времени сообщает уже о «рулевых вёслах». Поэтому по его рассказу вполне допустимо судить о том, как была с флотом обстояли у микенских греков, ахейцев, а тогда корабли были не более чем транспортами, которые доставляли воинов к месту сражения. Согласно Фукидиду, тогда «все люди на кораблях были и воинами и гребцами», и «невероятно … чтобы на кораблях были, кроме гребцов, какие-либо лишние люди, исключая царей и … вождей». Всё изменилось с появлением тарана (ἔμβολος, лат. rostrum), после чего, указывает Кассон, «военное судно было уже не просто … транспортом … но стало совершенно новым видом средства … движимой человеком торпедой … пронзающей вражеский корпус». Нередко можно увидеть два больших глаза подле тарана: как пишет д.ф.н. В.Ю. Михайлин, «Дж. Бордмен, крупнейший современный специалист по греческой вазописи, считает, что … глазами греки награждали всякий объект, который должен сам найти свой путь», i.e., отыскать кайрос, уязвимую точку. Если ранее, у Гомера, по словам Фукидида, «корабли не были укреплены (κατάφρακτα), и строились … по стародавнему обычаю скорее на манер разбойничьих судов», то отныне, чтобы прикрыть кайросы, все военные суда должны были заметно измениться, «что можно легко увидеть даже на самых примитивных изображениях в профиль». Также для них теперь нужна была команда гребцов. Как пишет Кассон, «всего полвека назад было общепринятым мнение, что те флотилии, которыми сражались в V в. Афины и их противники, приводились в действие рабами. Последующие исследования доказали, сколь ошибочен был подобный взгляд»; далее он отмечает, что трирема, из которых почти целиком и состояли армады того времени, «требовала умения и сплочённости, которых можно добиться лишь путём долгой и напряжённой практики … Это задача не для рабов». Согласно истор. Ж. Либурелю (1973), «актуальная наука в последние годы в основном отбросила популярное мнение, будто „галерные рабы“ … присутствовали в ощутимых количествах на флотилиях древности»; так, проф. ист. У. Вестерманн (1955) «отстаивал мнение, что рабы не использовались в военных действиях на море, исключая … самые чрезвычайные ситуации», а Старр «осудил популярную концепция „галерного раба“ в самых категорических выражениях», заявив, что представление, будто в древности «гребля была уделом рабов, военнопленных и заключённых воспринималась учёными как самоочевидное … однако в действительности является исключительно феноменом Нового времени … Во времена же Античности и Средних веков работа гребца, хотя и была обычно уделом низшей социальной страты, вовсе не была позорной или унизительной, и нигде там рабов на регулярной основе не сажали на скамьи гребцов». В общем, если подытожить, «рабы как гребцы … или не играли никакой роли, или же самую незначительную в военно-морском флоте древнего мира», сообщает Кассон. Это известно, впрочем, даже советскому учебнику Коровкина, который пишет, что в Афинах «матросами и гребцами на военных кораблях» «служили феты (θέτης) — бедняки», а отнюдь не рабы читать далее… #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 7/16

Что же касается других объяснений, то по ним сильно бьёт эпиграфическая традиция. Изучив имеющиеся в распоряжении старой-доброй Inscriptiones Graecae надписи, Нотополус обнаружил, что в Афинах именем «Платон» было названо в разное время не менее 31 человека, и ещё 24 — в других частях Греции. При этом из первых 16 были современниками или почти таковыми нашего философа, а значит, не могли быть названы вслед за ним (впрочем, в том, что касалось прозвищ, греки так и не поступали). Это огромное количество, пишет он, «говорит о том, что имя Πλάτων было распространённым … и, следовательно, [является] … не прозвищем, обозначающим некое особое свойство, но обычным афинским именем». Если мы принимаем, что Πλάτων — это прозвище, то же будет верно и для всех прочих носителей этого имени, однако тогда они не были бы так записаны в найденных списках. В Афинах, продолжает Нотополус, ребёнок получал своё имя от отца или того, кто вместо него был главой семьи, согласно Аристофану, в ходе церемонии δεκάτη, на десятый день после своего рождения, которое утверждалось во время празднества Апатурий (Άπατούρια) в конце года, когда окончательно принимался во фратрию и заносился в списки дема. Из этого следует, собственно, что «имя „Платон“ философ получил при рождении, а не позднее в жизни, когда его „широкие“ особенности проявились, дав основания для клички». Осталось объяснить, почему традиция полагает подлинным именем философ «Аристокл». Сама она утверждает, что то было в честь деда — и действительно, отмечает Нотополус, таковым был самый частый манер наименование ребёнка. Однако же его могли назвать и в честь отца, или близкого друга, местности или славного события. В данном случае, похоже, у отца философа, Аристона, имелся некий друг по имени Платон. Впрочем, конечно, при всём при этом ни в коем случае нельзя отрицать, что афиняне и другие греки действительно имели склонность сочинять прозвища. Так, Демосфена его вечный соперник Эсхин обзывал «Баталом» (Βάταλος), что означало в одно и то же время «заика» и «распутник», а поэт и оратор Дионисий, по Эвстафию, был позван «Медным» (Χαλκοῦς) за то, что поспособствовал принятию афинянами медной монеты. Наконец, поэта Тисия Суды именуют «Стесихор» (Στησίχορος), поскольку он первым устроил хор из тех, кто играл на лирах. Однако, отмечает Нотополус, «во всех этих случаях мы не найдём имён, аналогичным этим прозвищам в афинской [и иной греческой] проспографике, тогда как „Платон“ обнаруживается там более 50 раз». В общем, подытоживает Свифт Реджинос, «не существует причин полагать, что это было не подлинное имя, которым назвал Платона его отец». То же всё касается, к слову, ученика Аристотеля Теофраста, которого, как утверждают Диоген и другие, на самом деле якобы звали Тиртам, правда, эта выдумка ещё более нелепа, ведь имя этого перипатетика совсем уж очевидно этимологически, его строение совершенно типично индоевропейское, буквально означающее «Богоречивый». ⬅️ «Аристоклея ономастики», 5/5

Как заметил уже проф.-клас. Дж. Нотополус (1939), все три версии восходят так или иначе к александрийским биографам, которые вдохновил пример предшественников-перипатетиков, в частности, основателей биографической традиции, всё тех же Аристоксена и Дикеарха, а также Евдема. Однако, если последние отличаются невероятной добросовестностью, — так, д.ф.н. Л.Я. Жмудь (2002), пишет, что «по своему материалу и подходам к науке они весьма близки к тому, что можно ожидать от серьезного историко-научного труда Нового времени» — то эпигоны уже ничуть не могли похвастаться ничем подобным, крайне испортились. Если мы можем доверять любым или почти любым сведениям, которые сообщают перипатетики, то новая биография александрийцев уже не такова, и находится в этом смысле даже не рядом. Как сообщает Нотополус, оная в качестве материала чаще пользовалась «анекдотами, слухами, апокрифами и легендами», нежели чем-либо иным, а те «нередко были продуктами воображения». В общем, её заботила больше пикантность истории, скандальность её, а соотношение состряпанного с реальным положением дел беспокоило отнюдь не в первую очередь. В частности, ей очень присущ нарочитый «интерес ко внешности персоналий», в которой биография всегда пыталась увидеть нечто большее, это — её «важная и проговариваемая особенность». Поскольку то же касается и имён, двум этим характерным чертам было грех не сойтись в страстном тандеме, что мы и наблюдаем. Тут постепенно проявляется печальна известная склонность эпохи эллинизма быть одержимой разными сомнительными вещами вроде магии чисел, или, в данном случае имён, чего предшествующая ей попросту бы не поняла. Что касается имени Πλάτων, то оно «в силу знаменитости своего носителя, стало объектом этимологического интереса уже вскоре после смерти своего носителя», похоже, что этим занялся уже Тимон (IV-III вв.) Маловероятно, следует сказать сразу, что «Аристокл» мог получить своё «прозвище» из-за слога, поскольку именуется Платоном уже в одном из своих самых ранних трудов, «Апологии Сократа», будучи только лишь 28 лет от роду, когда у него ещё совсем не было времени для того, чтобы прославиться своими сочинениями, тогда его ещё никто не знал. Ergo, «он именовался Платоном ещё до того, а связь имени со славой представляет собой интерпретацию post eventum», отмечает Нотополус. ⬅️ «Аристоклея ономастики», 4/5 ➡️

Впрочем, в том, что касается классической древности он хотя бы существует как явление, тогда как, скажем, к Новому времени до века эдак XVIII применять его просто не принято (а после — незачем), и трудно упомнить, кто вообще этим занимается, разве что кроме Галковского… который, понятное дело, получает за это лишь ненависть со стороны тех, кто воображает, что таким образом защищает академический подход от «лженауки». Что любопытно, он не делает ничего такого, чем не заняты, к примеру, те исследователи, к которым я обращался, когда разбирал суды за неверие в Афинах — которых на самом деле ничуть не бывало, всё это оказалось выдумкой авторов очень поздних авторов, основывающихся на откровенно сомнительных посылах, чаще всего на чём-то вроде бульварной прозы своего времени. Если очистить от этих наслоений последующих эпох, от тезиса там мало что остаётся. Характерно это и для, скажем, как будет ещё сказано, пифагорейского общества, которое изобразили квазирелигиозной тоталитарной сектой авторы III-IV вв. н.э., тогда как сведения от Аристоксена и Дикеарха, живших в IV в. до н.э., куда ближе к Пифагору, чья деятельность пришлась на VI-V вв., рисуют совсем иную картину. Всё обговоренное, естественно, напрямую относится и к поднятой теме, всё то же то же мы видим и здесь. Если мы попытаемся понять, от кого исходят сведения, касающиеся прозвища Платона, скорее всего в первую очередь мы выйдем на Диогена Лаэртского, компилятора II-III вв. н.э., которого значительный промежуток времени разделяет с Платоном из V-IV вв. до н.э. Репутация этого Диогена как источника, надо сказать, оставляет желать лучшего, впрочем, ему следует быть благодарным хотя бы за то, что он всегда, когда может, указывает, на чьё мнение опирался. Здесь нам, таким образом, следует обозначить следующий немаловажный момент: недостаточным оказывается просто обругать Лаэрция, отмести его сведения как поздние и сомнительные, и разойтись, этим удовольствуясь, нужно ещё проследить, к кому он обращается. Ведь действительно, когда мы реконструируем жизнь того же Пифагора, забыв о поздних о нём выдумках, более надёжные сведения Аристоксена мы вынуждены черпать всё там же, отыскивая обрывки их в сочинениях, скажем, неоплатоника Ямвлиха, главным и, пожалуй, единственным достоинством которого также принято считать то, что он переписывал тех, на кого ссылался, огромными кусками, и потому их, ныне утерянных, возможно кое-как восстановить. «Аристоклея ономастики», 2/5

Наблюдения показывают, что в случаях, когда некто решается завести рассказ на тему, пожалуй, самого известного из всех философов, Платона, он редко отказывает себе в удовольствии упомянуть, что-де на самом деле великого грека при рождении нарекли иначе, а известное нам имя не более чем прозвище. Действительно, факт любопытный, такой, что немедленно, пожалуй, демонстрирует глубокую эрудированность того, кто, раз не обходит вниманием и такие детали биографии, похоже, действительно достоин всяческого доверия в том, что касается изучаемого вопроса, — для этого, собственно, и упоминается, неправда ли? Впрочем, в действительности ремарка эта, как мы увидим, должна говорить совсем о противоположном, а именно о самой глубокой и законченной поверхностности к ней обратившегося, и, собственно, всего прочего, что отсюда следует. Ведь тип этот, ничуть не сомневайтесь, нимало не утруждал себя критической проверкой приведённого утверждения, ни на мгновение не задумывался о том, насколько достоверен данный факт и, вероятно, вообще не склонен к подобной рефлексии. Маловероятно, далее, что ему вообще известно, откуда сведения эти можно почерпнуть, впрочем, скорее всего, он по этому поводу не сильно-то и переживает… здесь уместно будет вновь обратиться к столь любимой мной и болезненной ныне теме критике источников, которая тут не так давно уже здесь поднималась. Если конкретнее, то некоторым, даже очень многим, и уж точно таким, которые обращаются к тематике имени Платона таким образом, присущ образ мышления, именуемый «логоцентризмом», выражающийся в склонности считать, будто всякое вычитанное ими представляет собой скорее в большей, чем в меньшей степени истину в последней инстанции, совершенную и законченную интерпретацию реальности, у которой нет и не может быть альтернатив. Вот написано где-то, что Платона на самом деле звали Аристокл, значит, так оно и есть, чего тут ещё думать? Хотя уже Ницше заметил, что «мир познаваем, но он может быть истолковываем и на иной лад, он не имеет какого-нибудь одного смысла, но бесчисленные смыслы»: в общем, «именно фактов не существует, а только интерпретации». Наука, как известно, — впрочем, похоже, не слишком-то многим — вообще не пытается объяснить реальность раз и навсегда, но только создаёт модели той или иной степени достоверности. Это тем более верно в случае истории, которая в своих суждениях вынуждена опираться на т.н. источники, которые бывают различной, зачастую весьма неудовлетворительной, степени достоверности. Осознание этого факта и его успешная имплементация по какой-то причине и в наше искушённое время происходит не слишком-то активно, даже среди, казалось бы, вполне академического дискурса критический подход — дело непопулярное. «Аристоклея ономастики», 1/5

Д.Л., надо заметить, не единственный, кто упоминает о прозвище Платона, впрочем, почти все остальные жили ещё позднее его, и, кроме того, хотя это и трудно представить, оказываются даже менее добросовестными. Итак, Лаэрций, когда упоминает, что настоящим именем Платона было Аристокл, утверждает, что первое было прозвищем, которое означало «Широкий», и было дано философу, соответственно, за ширину, однако чего именно, мнения расходятся. На этот счёт, сообщает он, есть целых три версии: за ширину лба/груди/стиля письма. Все те же версии известны Олимпиодору (VI в.) и анонимному автору сочинения под названием Prolegomena (VII в.) Все прочие же авторы ограничиваются несколькими версиями или же вовсе не называют ни одной. Последним образом поступают Секст Эмпирик (II в. н.э.), Аммоний (IV-V вв.), Прокл (V в.) и Стефаний (VI-VII вв.). То, что причиной прозвища стала широта лба, судя по всему, впервые предположил некий Неанф из Кизика, живший в IV-III вв. до н.э., которому это приписывает Диоген, что, как отмечает проф.-клас. А. Свифт Риджинос (1976), говорит о том, что «легенда о смене имени уже бытовала в то время», i.e. в ранний эллинизм, и вовсе не является выдумкой авторов Поздней Античности. Олимпиодор и аноним ни на кого не указывают, но версию эту также упоминают. Другой причиной получения любимым учеником Сократа его предполагаемого прозвища полагают широту его груди. С этим связана отдельная легенда, которую раздувает всё тот же Олимпиодор: если Дикеарх утверждает, что Платон лишь по молодости выступал борцом на Истмийских играх, то этот заявляет о победе философа в играх Олимпийских и Немейских. Это его личная выдумка, которую себе даже Лаэрций не позволил, упоминающий только слова Дикеарха. Он же говорит, что эту вторую версию узнал от Александра Полигистора (I в. до н.э.), согласно которому философ «гимнастикой занимался у борца Аристона из Аргоса — от него он и получил имя Платон („Широкий“) за свое крепкое сложение, а прежде звался Аристоклом, по имени деда». Олимпиодор повторяет всё то же, не обеспокоившись, однако, ссылкой на источник мнения, — и этого чудного принципа придерживаются, увы, и все остальные. Он добавляет, впрочем, что «имя это он получил за то, что тело его было необычайно широким в двух местах — в груди и во лбу; это видно и по его статуям, которые стоят повсюду и изображают его именно таким», таким образом, смешав эту и предыдущую версии в одну: так любят поступать многие и поныне, отчаянно пытаясь примирить противоречия источников так, чтобы никто из них не оказался неправым. Версию эту также можно наблюдать у Сенеки (I н.э.), Апулея (II в.), Сервия (IV-V в.) и Цеца (XII в.), никто из которых также, естественно, и не думает упоминать никакого Александра, хотя явно восходят к нему. Наконец, последнюю причину, по Д.Л., сообщают «некоторые (ἔνιοι)», которые «полагают, что он так прозван за широту своего слова». Здесь даже уже и ему неизвестно, кто именно так думает, это явно совсем молва. Вот и Олимпиодор называет лишь «иных», которые так полагают причиной «широкий, разливистый, пространный … слог», а аноним, кроме того, выбирает эту причину как истинную, не указывая, конечно, для того мотива. Пишет об этом и византийская энциклопедия Суда (X в.) Как заметил уже проф.-клас. Дж. Нотополус (1939), все три версии восходят читать далее… «Аристоклея ономастики», 3/5

Надо сказать, что экранизация «Бен-Гура» от 1959 г. превосходно справляется с демонстрацией того, почему же именно древние не прибегали к галерным рабам. Там хорошо заметно, что измождённые, измученные колодочники не в силах грести с тем умением и прытью, с какой это делают профессионалы, а также то, как отягощают лишним весом корабль все эти цепи и надсмотрщики. Наконец, там происходит худшее, что только может случиться, если судно вот-вот протаранят: не знающие дисциплины рабы-гребцы паникуют и бросают свои вёсла, обрекая и судно, и себя на скорую гибель. «Бен-Гур» имеет ярко выраженный христианский подтекст, который подразумевает, что упадочная языческая эпоха, когда приходилось быть галерным рабом, сменилась под влиянием этой религии на более лучшую. В действительности всё было с точностью до наоборот: согласно Джеймсу, «галеры, наполненные … рабами и каторжниками, есть, по всей видимости, нововведение христианского Запада», что полагает «очаровательной иронией, учитывая посыл „Бен-Гура“». Всё началось, когда «Венеция и Франция вступили в союз с турками, чтобы остановить растущую испанскую угрозу», полагает он; как утверждает ист. П. Падфилд (1979), тогда «все стороны обратились к использованию рабов и заключённых». Действительно, согласно проф.-клас. Л. Кассону (1974), галерное рабство родилось лишь «22 января 1443 г., когда Карл VII, король Франции, дозволил магнату Жаку Кёру пополнять команды его частной флотилии „людьми из числа безработных, бродяг и других проходимцев“ … с этого момента порочная практика посадки жертв закона на вёсла начала распространяться, словно чума. К 1550 г. сдалась даже Венеция, дольше всех державшаяся … за традицию … использования в качестве гребцов лишь граждан, а к XVII в. использование forçats, гребцов-каторжников, в Средиземноморье стало практически повсеместным». Хотя Франция ссылала преступников на галеры ещё со времён Франциска I, только с воцарением в 1661 г. Людовика XIV эта практика приобрела подобающий королевскому величию блеск и размах: желая угодить королю, стремящемуся создать новый флот в Средиземноморье, Ж.-Б. Кольбер принялся забривать в гребцы всех, кого ему только удавалось; если верить Виктору Гюго, доходило до того, что людей хватали на улицах буквально за неснятую перед церковной процессией шляпу, что относили насчёт протестантизма, и тут же приковывали к веслу. «Великое царствование, великий век!» Вот эти-то люди, пишет Джеймс, «действительно жили и умирали в обстоятельствах, описанных в „Бен-Гуре“ [и Дробышевским]: прикованные, побитые, недокормленные, замученные». Обыкновением новоевропейского мышления является перенос на глубокую древность практики и обстоятельств, которые оно наблюдает подле себя, воображая, что раньше было как минимум не лучше, и, таким образом, полагая прикованных к вёслам рабов ровесниками галер как явления. Однако же, пишет Кассон, «нет никаких доказательств, которое бы подтверждало подобное мнение»: что бы там ни думал обыватель, галерное рабство, «как массовое явление, вероятнее всего, появилось не ранее XV в. н.э.» читать далее… «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 6/16

Последний пример, по мнению Джеймса, наиболее интересен, «поскольку, в отличие от прочих, с большим или меньшим искажением реальности основывающихся на том, что действительно имело место в древности, прикованный галерный раб совершенно не имеет никакой основы в исторической реальности, это целиком и полностью придумка, классический пример „фактоида“ (factoid)», i.e. утверждения, которое не является истинным, но общепризнанно признаётся таковым за счёт того, что об нём подобным образом широко заявляется. Тут опять следует добрым словом помянуть пресловутую «популяризацию науки» и задуматься вместе с Джеймсом «о роли академического исследования в формировании популярных представлений о прошлом, или, точнее, [как здесь,] о её … ничтожности, когда она соседствует с наглядностью и влиятельностью массового продукта». Вновь вспоминается Волков, который писал, что «яркий пример против скучных цифр … всегда побеждает, а эффектный образ затмевает факт», что и неудивительно, ведь «уровень сознания и познаний не менее 90% населения таков, что язык примитивных штампов, мифов и конспирологических построений — единственно возможный и необходимый для общения с ним», поскольку «глупость и невежество всякой „неспециальной“ массовой аудитории имманентно присущи». Итак, просвещение толпы есть сизифов труд… ну где доводам, фактам и аргументам от крупнейших специалистов по античному флоту против поверхностной издевочки, походя выплюнутой авторитетом толпы Дробышевским? В киноверсиях «Бен-Гура» пошли и того далее, там «осуждение на галеру было представлено как устоявшаяся практика уголовного наказания, принятая Римским государством», однако же «не существует свидетельств традиции прикованных галерных рабов где-либо в древнем Средиземноморье», включая Рим республики или же империи. Во время Второй Пунической, а также Гражданской войн случалось, что рабов насильно набирали во флот, однако «практика эта была … нетипичной и краткоживущей … вызванной отчаянным недостатком человеческого ресурса в ходе военного кризиса … Как правило же, гребли не рабы, и уж точно не существовало той институализированной каторжной системы, которую мы видим в „Бен-Гуре“ … Существуй нечто подобное, мы бы о нём слышали, ведь о римской юридической системе и том, как она наказывала, нам известно очень немало». В общем, подытоживает Джеймс, «ни один текст ранее 1880 г. не предполагает существования такой практики. Самым ранним, а также наиболее важным и влиятельным, остаётся „Бен-Гур“». При этом он полагает, что автор книги прекрасно знал, что сочиняет историческую фикцию, однако справедливо не видел в этом ничего такого, отнюдь не ждал, что от его сочинения будут отталкиваться, представляя действительную историческую реальность; смущался, в общем, не более, чем, скажем, тот же Дюма, когда выдумывал роман королевы Франции и герцога Бекингема, в действительности добившегося этого титула и вообще всего, что имел, поскольку был возлюбленным короля, который звал его «жена моя» читать далее… ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 5/16

Проф. ист. Ч. Старр (1960) полагает «первоисточником недопонимания», которое привело к появлению мифа о галерных рабах, выдающегося историка Т. Моммзена (1881), который в своё время утверждал, что римский имперский флот времён вплоть до Клавдия находился в личной собственности императора, а его команда состояла из рабов и вольноотпущенников императорской семьи, которая familia. Среди историков долгое время было доброй традицией, продолжает Старр, ссылаться в этом плане на Моммзена, не подвергая его тезис даже минимальной критике: «неосторожное цитирование Моммзена и привело к тому, что консенсус начал полагать, будто флот Римской империи на протяжении всей его истории управлялся рабами … Что со всей очевидностью неверно», на всякий случай уточняет он, но об этом далее. Впрочем, как отмечает проф. арх. и класс. С. Джеймс (2001), «мотив галерного раба … вовсе не стал следствием неверно понятой научной теории. Даже если Моммзен и был прав насчёт юридического статуса тех, о ком говорил … он вовсе не изображал их как … несчастных и жалких каторжников, прикованных цепями к своему месту, но людьми высокого положения, обладающих большой властью»; в общем, «ни он, ни какой-либо ещё современный исследователь никогда, ни разу не упоминал закованные команды гребцов» применительно к Античности. У него на примете другой виновник. Как пишет Джеймс, «из всего репертуара стереотипных изображений римского мира … тот, что выводит прикованного галерного раба, выдаётся в особенности, в силу его очевиднейшей ложности: Римская империя не ведала такой практики». Высказывались предположения, что эта выдумка появилось в результате «проекции на классическую эпоху того, что мы знаем об действительно имевшем место галерном рабстве раннего Нового времени», однако в действительности, полагает Джеймс, её истоки «лежат не в академической науке, но массовой литературе» и «могут быть отслежены конкретно к невероятно успешному викторианскому роману „Бен-Гур“ (1880)», в котором главный герой на некоторое время становится как раз гребцом-колодочником: «через энтузиазм принявшей новинку публики … мотив галерного раба … намертво укоренился в популярных представления о Риме». Представления толпы о древности, продолжает он, «включают, а для многих — и ограничиваются, — группой знакомых стереотипов», среди которых можно упомянуть «развращённых и распущенных императоров», «империю, которая была упадочной, умирающей и языческой», «кровавую кутерьму гладиаторов, львов и христиан на арене», и last, but not the least, «гребной корабль, приводимый в движение прикованными галерными рабами (chained galley slaves)». ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 4/16 ➡️

Дробышевскому не по нраву такие «рассуждения про рабство в Античности», согласно которым оно оказывается далёким от того кошмара и ужаса, каким его привык видеть марксизм. Однако тот факт, что античное рабовладение было, напротив, весьма гуманной системой, нимало не напоминающей, скажем, положение негров-рабов в США, также в наши дни вполне себе общее место в исторической науке, давно и прочно доказанное авторитетными исследованиями. Что этому противопоставляет «популяризатор»? Свою сомнительную находку на периферии мира, в Пантикапее, датируемую самым закатом Античности, ок. III в. н.э. Там он будто бы нашёл некое массовое захоронение людей, которых после смерти побросали в общую могилу и наскоро похоронили; изучив их останки, которые говорят не о самой лучшей жизни, он приходит к выводу, что это были галерные рабы. Однако же историческая наука знает только три вида массовых захоронений, которые практиковали древние греки: павших на войне (πολυάνδριον), жертв эпидемий, и военнопленных либо преступников; рабов хоронили иначе. Что же касается гребцов, то по костям определить, были ли то рабы или свободные, никому не под силу, то же касается, например, шахтёров: один и тот же труд, знаете ли, не становится менее тяжёл в зависимости от одного только социального статуса. Впрочем, даже если бы где-то там в Пантикапее и практиковали нечто подобное, это не даёт право Дробышевскому делать заявления в духе «вот это и есть ваша Античность», «расскажу вам, чем занимались тогда, в Античности», называть лекцию «жизнь и смерть на античной галере», и, в итоге, утверждать, что-де «жизнь раба в Древней Греции и Риме была очень грустной»: иначе говоря, безбожно и совершенно бесстыже обобщать, распространяя крайне локальное и позднее открытие на всю древность, при том, что позднее он, оправдываясь, вполне справедливо уточнил, что, «собственно, у него речь не о такой уж и Античности». Да неужели? Именно такие натужные и совершенно никчёмные выводы и превратили эту, кхм, лекцию из просвещения в его противоположность; случилась obscura. Что-то подобное стряслось с его коллегой Б. Малиновским, чьи объяснения, согласно д.ф. П. Видалю-Накэ (2001), «того, как функционировало одно меланезийское общество», были «чрезмерно поспешно отождествлены со всеми дикарями». Вот так раз: этот «учёный против мифов» совсем не прочь создать свой. Однако же такого рода диверсии мне тут совершенно ни к чему, Станислав: ведь, собственно говоря, I am something of a scientist against myths myself. Какой из этого Дробышевского палеоантрополог, я, не будучи специалистом в этой области, судить не берусь, зато без сомнений могу утверждать, что как антрополог культурный, учитывая всё это, он совершенно никчёмен, каков, впрочем, и в любой области за пределами своей, что уже замечалось: так, его коллега д.б.н. А.В. Марков как-то у себя в ЖЖ был возмущён лекцией Дробышевского на тему, в которой «со всей очевидностью разбирается, мягко говоря, несильно»: он не понимал, «зачем читать людям лекции о вещах … которые знаешь на уровне студента-троечника?», ведь «получается плохо … неточно, поверхностно, криво, примитивно». В итоге, согласно Маркову, даже первый соратник Дробышевского, науч. журн. А.Б. Соколов, оказался «обеспокоен, что Станислава начало „заносить“, и он опасается, что Станислав испортит себе репутацию». То же касается его книг на смежные темы, в одной из которых д.б.н. А.Ю. Журавлёвым было обнаружено множество «фактических ошибок, извращённых фактов и какой-то немыслимой безграмотности во всех научных областях», другая же, согласно науч. журн. А.Е. Нелихову, показывает, что «можно печатать под видом науки откровенную ерунду»; под конец Марков отметил, что Дробышевскому «следовало бы понять, что его компетенции не хватает … и прекратить». Vrai. Так или иначе, это ремарка касается части «кто» из названия статьи, впрочем, и «зачем» также. Однако же есть и другие преступники, и о них читать далее… #grebcy ⬅️⬆️ «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 3/16 ➡️

Как у всякого пафосно шумящего своими лопастями парохода имеется котельная, приводящая оные в движение, то же верно и для судна гребного, галеры, у которой роль такого двигателя исполняет гребец. А ведь помещение бойлерной зачастую оказывается далеко не столь впечатляющим, нежели судно, на котором оно расположено: вполне вероятно, что оно полно потных, покрытых с ног до головы копотью людей, полуоглохших от постоянного шума моторов. Может ли столь неприглядная подноготная иметься и у галеры? Что же, массовому сознанию кажется, что даже очень, причём, похоже, оно полагает, что тут всё обстоит даже хуже, причём на порядки. Более того, о чём-то таком оно, быть может, в первую очередь и вспомнит, ежели речь зайдёт о гребном, в особенности античном флоте. Картину, так сказать, механической части такового оно себе тогда нарисует крайне безрадостную: то будут ряды истощённых, покрытых струпьями и язвами гребцов-невольников, прикованных цепями к своим скамьям и друг другу, которые вздрагивают от щёлканья бича, которым размахивает садист-надсмотрщик, и, надрываясь, в который уже раз превозмогая вот-вот готовую принять в свои объятья неизбежную смерть от усталости, делает очередной взмах общим веслом, покрытым их же собственными кровоподтёками. Вот корабли сталкиваются, вражеский таран глубоко вонзается в бок, в образовавшуюся пробоину со свистом, напоминающим шум крыльев неотвратимого Таната, заливается морская вода, что означает смерть для гребцов, до спасения которых никому дела нет, а самим им спастись мешают прочные цепи, которые тянут несчастных на дно вместе с остатками судна. Глубоко драматично, неправда ли? Однако стоит сдержать себя и не спешить грозить небесам кулаком, возмутившись тем, что они допустили этот очередной «классический пример варварства древних». Весь описанный красочный образ незавидной доли гребцов не имеет никакого отношения к Античности, которая в принципе не знала практики закованных в цепи гребцов, нет ни одного случая, когда древние греки или римляне практиковали подобное: это куда более современная практика, чем может показаться, древние же рабов использовали в качестве гребцов только в совершенно исключительных ситуациях сравнимых, вероятно, с современной тотальной мобилизацией, когда каждый становится под ружьё. Надо сказать, что вышеописанная трагичная картина вообще во всём, даже в мелочах, не соответствует тому, как оно на самом деле бывало. Начать следует с того, что античная трирема в принципе не тонула. Как указывает проф.-клас. Дж. Моррисон (2000), так до сих пор ни одного случая останков трирем на дне морском и не было обнаружено, поскольку «триеры обладают положительной плавучестью, и не идут на дно даже когда затоплены», а термин καταδυειν, который нередко переводили как «тонуть», на деле означает вовсе не «идти ко дну», но скорее «погрузиться» (swamp): обломки судна продолжали себе мирно плавать, пока их не уносило течение или же их кто-то не отбуксовывал. Благодаря этой особенности, по Моррисону, «греки при Артемисии умудрились „захватить“ 30 кораблей». Прежде чем продолжить, придётся упомянуть некое оригинальное, мгм, «исследование» на эту тему, которое я бы лучше уж обошёл вниманием, если бы оно неизменно не появлялось с тем самым упорством, которое достойно лучшего применения, в комментариях к старым версиям этой статьи. Автором его является некто к.б.н. С.В. Дробышевский, палеоантрополог, известный в широких кругах в роли, что сейчас называется, «популяризатора науки». Его поклонники, похоже, страдают полной атрофией критического мышления, когда дело касается обожаемого лектора, однако я всё-таки постараюсь дать понять, отчего к его мнению на сей счёт прислушиваться не стоит ни в коем случае. Сразу отмечу, что этот самый Дробышевский отчего-то не стал своими ценнейшими открытиями делиться с научной средой, воздержался от написания, той же статьи в рецензируемом научном журнале, но ограничился популярной лекцией для людей, бесконечно далёких от обсуждаемого предмета. #grebcy «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 1/16 ➡️

Это, однако, и неудивительно, ведь в серьёзной исследовательской среде за эти выводы его попросту подняли бы на смех, ведь там имеется вполне устоявшийся, надёжно доказанный консенсус, утверждающий, как и было сказано выше, что никакого приковывания рабов к вёслам Античность просто не знала, как и просто насильного их определения в гребцы. Иначе говоря, он попросту решил надурить доверчивую, не разбирающуюся в вопросе публику. Об академическом взгляде на оный Дробышевский явно имеет крайне смутные представления, что не мешает ему отзывается о нём с презрением и издевочкой, что возвращает нас к моей излюбленной ремарке д.и.н. С.В. Волкова о «наглом придурке»: к тем, которые «тратят жизнь, сотни тысяч часов работы для прояснения одного из аспектов одной из тем истории одного периода одной страны», приходит он самый, «чего-то там немного читавший и заявляет, что это все ерунда, а „мне вот кажется“». Наш «популяризатор» предпочитает вместо этого, похоже, отталкиваться от того, что выучил в детстве из советского школьного учебника, который действительно писал, что, например, в Риме «на больших кораблях было по 150-200 рабов-гребцов; 5-6 рабов гребли одним громадным веслом». Общие симпатии Дробышевского тоже склоняются, кажется, к марксизму: так, в некоем видео на канале «Спас» он озвучил, что-де «мы всё знаем о развитии человеческого общества», после чего… изложил марксисткую систему формаций в её сталинской вариации. Такая вот «антропология». Это многое объясняет: ведь именно советско-английский подход имел обыкновение всячески принижать, поливать грязью древность, прилагая даже не усилия, а сверхусилия, чтобы выставить её декадентным, бесконечно упадочным царством колодок и цепей. В комментариях к его, с позволения, лекции, люд приходит к тем самым выводам, каких добивались от них и в Совдепии: что-де, в принципе, ГУЛаг и колхоз — это, оказывается, не так уж и плохо, прогресс даже, ибо раньше вообще вон как оно бывало. Немногие адекватные люди отвечают им, что они, как и сам лектор, явно не читали в жизни ни одного античного автора, но их голоса тонут в оргазмическом одобретельном гудении улья. Дробышевский напоминает публике, то античное общество было далеко не эгалитаристским, но «делилось на несколько … разделённых страт, слоёв», и «лишь некоторые» наслаждались благами демократии, что было возможно благодаря «совершенно другим людям, которые без конца работали», а «многие … были … рабами». Складывается ощущение, что речь идёт едва ли не о кастовой стратификации, непроницаемом социальном расслоении, и это при том, что в действительности уровень социальной мобильности, равно вертикальной и горизонтальной, как убедительно доказал д.ф.н. А.И. Зайцев (2001), в древности был запредельным, и мог соперничать с современным. Далее, перед нами самый примитивный эгалитаристский посыл: мол, общество, которое не основано на принципах радикального равноправия, достойно самого сурового осуждения, даже проклятия. Действительно, великая античная культура, о чём предлагает вспомнить и Дробышевский, возникла за счёт умелого использования разницы потенциалов, того, что немногие созидали высокое за счёт труда огромного большинства, это факт, который отмечал уже Ницше, который писал, что «рабство принадлежит к сущности культуры», и отмечал, что «в этом — источник той злобы, которую коммунисты и социалисты, и их бледные потомки, белая раса „либералов“, питали во всякое время к искусству, а также и к классической древности». Отсюда же и неприкрытая ненависть лектора: она не учёного рода, а идеологического толку. Впрочем, о каком «без конца работали» говорится, не совсем ясно, учитывая, что рабочий день раба в древности был ограничен 9 часами, у нас же он ещё в XIX в. длился все 16; впрочем, это проекция как раз того времени. #grebcy «Кто и зачем выдумал ложь, что античными гребцами были прикованные рабы?», 2/16