Благословенна память, Повёрнутая вспять. Ты будешь больно падать, Да редко вспоминать. Осядет снегом горе, Дитя увидит свет... В естественном отборе Для боли места нет. Лишь память о хорошем, О том, Что стало прошлым, О нежности, Которой Ещё принадлежу, О голосе любимом, О том, Что стало дымом, Необъяснимым дымом, Которым дорожу...
Это было, навеpно, давно – Подошёл и пpисел у огня И поднес мне плохое вино – Человек, не любивший меня. Он шутил и кривлялся как бес, Всё святое кляня и бpаня. Как он ловко мне в душу залез, Человек, не любивший меня. Это он оттолкнул всех друзей, Что мне были родней, чем родня, И поссорил с любимой моей – Человек, не любивший меня. Он со мною кутил по ночам, Мелочишкой последней звеня, И к безделью меня приучал – Человек, не любивший меня. Он твердил мне: "Талант – пустяки, Важно только вскочить на коня!" И внушал мне пустые стихи – Человек, не любивший меня. Я давно бы расправился с ним, Он не прожил бы даже и дня, Если б не был он мною самим – Человек, не любивший меня.
О, эта мука детских фотографий людей, которых мы любили или любим (все эти уши, ёжики и лбы), она не в том, что все они — жемчужны, не в том она, что мы им — не нужны,
а в том, что мы про них уже все знаем, а им не видно — собственной судьбы.
Жизнь коротка.. И надо уметь. Надо уметь уходить с плохого фильма. Бросать плохую книгу. Уходить от плохого человека. Их много. Дела не идущие бросать. Даже от посредственности уходить. Время дороже..
Лучше поспать. Лучше поесть. Лучше посмотреть на огонь, на ребенка, на женщину, на воду. Жизнь коротка.. Что-то откроется само. Для чего-то установишь правила. На остальное нет времени. Закон один: уходить. Бросать. Бежать. Захлопывать или не открывать! Чтобы не отдать этому миг, назначенный для другого..
Вот и кончилось лето — как тихо оно шелестело на прощанье листвой. Потому и стою оробело в голом сквере моем, на засыпанной снегом дорожке, по колено в любви и тоске. Подожди хоть немножко, хоть немного, прошу. Я еще не успел оглядеться и прижаться щекой. Потому и хватаюсь за сердце, что не видел цветов твоих синих, и желтых, и алых — не срывал их в бою комарином, в руках не держал их. Думал все, что успею еще, добегу и успею, На последней пустой электричке доеду, успею. Оказалось, что я опоздал. Оказалось иначе. Потому и за сердце держусь я. И видимо, плача: «Все могло быть иначе, неделю назад оглянись я — и цветы и, не знаю, такие зеленые, листья..»
Мой грустный мим с задумчивым лицом, Исхлёстанным дождями и тревогой, Надеждами земными и дорогой, В которой безопасней быть глупцом. Мой грустный мим, как много мимо нас Промчалось лиц, сомнений и забвений, Которые, как смена поколений, Пребольно бьют, да в сердце, а не в глаз. Мой грустный мим. Всё реже через грим Мы выдаём естественность реакций, Как поиск ежечасных сатисфакций За мир души, растоптанный, как Рим. Мой грустный мим. Храни себя, храни Сквозь практицизм понятий и теорий, Сквозь абсолютность жёстких категорий. Мой грустный мим. Храни себя, храни.
"..каждую ночь сотни людей на этой планете смотрят в космическое пространство и думают, что во всем этом должен быть какой-то смысл, потому что эта бесконечная пустота не может быть бессмысленной...
Вслух они об этом не говорят, но они надеются, что там, наверху, есть кто-то, кто со знанием дела управляет всей этой лавочкой, кто несет за них ответственность и заботится о них, пока жизнь их медленно идет в гору или катится по наклонной, пока они работают или сидят дома, в квартирах или домах. Пусть там будет что-то, что сможет объяснить, почему исчезают друзья или почему уходит любовь...почему счастье так хрупко и не долго... и иногда мы идем к чему-то очень важному всю жизнь"
Вот когда от них ничего не остаётся, остаётся имя. То самое, которым можешь по началу ошибиться, получив в ответ приподнятую женскую бровь. Прости. По привычке.
Фото общих не остаётся. Запаха духов, от которого голова кружилась, не остаётся. Песен общих не остаётся. Всё стирается волнами, отливами простыней, приливами понедельников.
Так мечтали с ней. Отпускали с крыши гроздья цветных шаров в летнее, голубое. Катились обледенелыми трамваями к первой паре. Смеялись в кино, раздражая первый ряд. Целовались первый раз, неловко, жёсткими губами. Ссорились. Плакали. Расставались. Даже запаха её уже не вспомнить. Всё стирается. Когда они уходят, остаются только имена. Его даже в списке контактов нет. Но оно есть. Остаётся только имя. Вроде бы только имя.
Знаешь, что мексиканцы говорят про Тихий океан? Говорят, что у него нет памяти. Там не существует ни прошлого, ни будущего.. Вот в таком месте я бы и хотел состариться. В теплом месте, где исчезает память..
"Живи, живи под шум календаря, о чем-то непрерывно говоря, чтоб добежать до самого конца и, отнимая руки от лица, увидеть, что попал в знакомый сад, и оглянуться в ужасе назад: Как велики страдания твои. Но, как всегда, не зная для кого, твори себя и жизнь свою твори всей силою несчастья твоего..."
ты выходишь с пригородной платформы в темноту, в едва знакомую местность, и вдруг понимаешь, что не боишься, что ты уже ничего не боишься, ни любви, ни жизни, ни даже смерти, ни одиночества, ни обстоятельств, потому что живешь налегке, зная: любовь - это одно из имён Бога, а обстоятельства - псевдоним страха, и жизнь это просто такое слово, и смерть это просто такое слово, и ты уже ничего не боишься: ты улыбаешься, помня о том, что всё то, что с тобою происходило, навсегда происходило с тобою, и всё остаётся, всё остаётся, даже навечно тебя покидая.