«Словесность русская больна. Лежит в истерике она».—Пушкин.
Вел встречу моложавый подполковник с острым хрящеватым носом; пока он говорил, я представлял его в летном комбинезоне и гермошлеме, сидящим в кабине пятнистого, как дорогие джинсы, МиГа.
– Ребята, очень не хочется вас пугать, очень не хочется начинать нашу беседу со страшных слов, так? Но вы ведь знаете: не мы с вами выбираем время, в которое живем, время выбирает нас. Может быть, с моей стороны и неверно давать вам такую информацию, так, но все же я скажу…
Подполковник замолчал на секунду, нагнулся к сидящему рядом с ним майору и что-то сказал ему на ухо. Майор нахмурился, постучал, раздумывая, по столу тупым концом карандаша, а потом кивнул.
– Значит, – заговорил подполковник тихим голосом, недавно на закрытом совещании армейских политработников время, в которое мы живем, было определено как предвоенное!
Подполковник замолчал, ожидая реакции, но в зале, видимо, ничего не поняли – во всяком случае, ничего не поняли мы с Митьком.
– Поясняю, – сказал тогда он еще тише, – совещание было пятнадцатого июля, так? Значит, до пятнадцатого июля мы жили в послевоенное время, а с тех пор – месяц уже целый – живем в предвоенное, ясно или нет?
Несколько секунд в зале стояла тишина.
– Я это говорю не к тому, чтоб пугать, – заговорил уже нормальным голосом подполковник, – просто надо помнить, какая на наших с вами плечах ответственность, так? Вы правильно сделали, что пришли в наше училище. Сейчас я хочу сказать вам, что мы тут готовим не просто летчиков, а в первую очередь настоящих людей, так? И когда вы получите дипломы и воинские звания, будьте уверены, что к этому времени вы станете настоящими человеками с самой большой буквы, так, какая только бывает в советской стране.
Подполковник сел, поправил галстук и поймал губами край стакана – руки у него тряслись, и мне показалось, что я услышал тихий-тихий звон зубов о стекло.
Виктор Пелевин. Омон Ра«Вспомните, что Мохаммед Али когда-то был «самым ненавидимым человеком в Америке». Даже [бейсболист] Джеки Робинсон злился на Али в 1967 году. Али отказался идти на войну за страну, которая «называла меня ниггером... линчевала меня... натравливала на меня собак... лишала меня национальности, калечила и убивала моих мать и отца». Тем не менее, через пятьдесят лет большинство американцев относятся к Али с симпатией, а не с ненавистью. Ему не только вручали гуманитарные награды, но даже называли их его именем. То, что когда-то казалось радикальным, уже для следующего поколения звучит умеренным и даже неизбежным».Долли Чуг. The Person You Mean to Be. How Good People Fight Bias
«Исторические параллели — вещь столь же заманчивая, сколь и ненадежная. Однако в условиях ограничения свободы слова волей-неволей приходится искать в других странах и эпохах свидетельства, откликающиеся на сегодняшние новости. Одним из неожиданных бестселлеров последних пяти лет в России оказались воспоминания историка о том, как Германия двигалась от поражения в Первой мировой к подъему нацизма — и о том, как все это видел он, простой молодой немец, один из сотен тысяч. Чтение очень некомфортное, когда узнаешь в рассказчике собственные слабости, но и в то же время отчасти успокаивающее: не забывайте, что Хафнер дожил до 1999-го, застав падение и Третьего рейха, и Берлинской стены. Не только в России надо жить долго».
Полгода назад написал эти строки про «Историю одного немца»; сегодня вновь наткнулся на них. Хочется верить, что мой печально-оптимистический вывод окажется правдивым: всё же кроме того, что ужасные вещи в истории повторяются раз за разом, они никогда не длятся бесконечно долго. Даже если мы не можем приблизить их окончания, можем хотя бы постараться дожить до него — ну и по возможности не потерять лица по пути.