Бродский FM. Страница 12

Ночь, одержимая белизной…

Ночь, одержимая белизной
кожи. От ветреной резеды,
ставень царапающей, до резной,
мелко вздрагивающей звезды,
ночь, всеми фибрами трепеща
как насекомое, льнёт, черна,
к лампе, чья выпуклость горяча,
хотя абсолютно отключена.
Спи. Во все двадцать пять свечей,
добыча сонной белиберды,
сумевшая не растерять лучей,
преломившихся о твои черты,
ты тускло светишься изнутри,
покуда, губами припав к плечу,
я, точно книгу читая при
тебе, сезам по складам шепчу.

1987

Ещё раз привет, друзья. В эфире #АудиоБродский

Напоминаю, что это рубрика, в которой наш коллега ABN (на фото) читает стихи под музыку. Сегодня в программе — немного тоски и стихотворение «Воротишься на родину».

Надеваем наушники 🎧

Дети Бродского: Анна Бродская, Андрей Басманов, Анастасия Кузнецова.

Обнаружил, что стихотворение «Ты узнаешь меня по почерку» Бродский посвятил не просто знакомой женщине, а матери своей первой дочери. Раньше я думал, что у Бродского только двое детей. Оказывается, трое!

М. К. — это инициалы Марианны Кузнецовой, балерины Мариинского театра. Интересно, что главную музу Бродского, родившую от него сына, тоже звали Марианна (Басманова).

А ещё удивительно, что старшую дочь и сына поэт зачал практически в одно время — незадолго до отъезда из СССР.

Марианна Кузнецова

Ты узнаешь меня по почерку…

М. К.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве
всё подозрительно: подпись, бумага, числа.
Даже ребёнку скучно в такие цацки;
лучше уж в куклы. Вот я и разучился.
Теперь, когда мне попадается цифра девять
с вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)
или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,
плывущую из-за кулис, и пудра
с потом щекочут ноздри, как будто запах
набирается как телефонный номер
или — шифр сокровища. Знать, погорев на злаках
и серпах, я что-то всё-таки сэкономил!
Этой мелочи может хватить надолго.
Сдача лучше хрусткой купюры, перила — лестниц.
Брезгуя шёлковой кожей, седая холка
оставляет вообще далеко наездниц.
Настоящее странствие, милая амазонка,
начинается раньше, чем скрипнула половица,
потому что губы смягчают линию горизонта,
и путешественнику негде остановиться.

1987

Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.

1975

Фото: Вячеслав Ковалевич

Он близок был к разгадке бытия,
Освоив шифры алгебры, и числа
Его вели за тайные края
В систему новых символов и смыслов.

Раскалывая мысленные льды
Лучами формул, слов и откровений,
Он поднимал над уровнем среды
Свой универсум и предназначенье.

И в спектре чистых воплощённых снов
Он созерцал ковры первооснов,
Где превращались в радугу родства

Семь оболочек атома, и Силы
Дробили мир на разные цвета
Ясней и ослепительней Сивиллы.

Юрий Куликовский, «Он близок был…»

#стихиподписчиков

Привет, друзья! В эфире #АудиоБродский

Сегодня наш коллега ABN прочитает «Освоение космоса». Этот стих мы наблюдали в ленте канала в минувшее воскресенье — отличный повод сравнить своего внутреннего диктора с нашим внешним.

Надеваем наушники 🎧

Июль 1972-го. Иосиф Бродский даёт интервью в Мичиганском университете. Месяц назад ему пришлось навсегда улететь из Ленинграда.

По левую руку от Бродского — американский издатель Карл Проффер. Благодаря этому человеку, Иосиф попал в США и получил работу в университете. И благодаря ему же, поэта вообще начали печатать и узнали за границей.

Шведская музыка

К. Х.

Когда снег заметает море и скрип сосны
оставляет в воздухе след глубже, чем санный полоз,
до какой синевы могут дойти глаза? до какой тишины
может упасть безучастный голос?
Пропадая без вести из виду, мир вовне
сводит счёты с лицом, как с заложником Мамелюка.
…так моллюск фосфоресцирует на океанском дне,
так молчанье в себя вбирает всю скорость звука,
так довольно спички, чтобы разжечь плиту,
так стенные часы, сердцебиенью вторя,
остановившись по эту, продолжают идти по ту
сторону моря.

1975

Наш коллега Дмитрий живёт в Венеции. Сегодня в городе выдался солнечный денёк, поэтому на Дмитрия накатило вдохновение. Он прислал нам любопытное фото и приложил к нему небольшое эссе.

Слово автору:

Вы помните тот самый пансион «Аккадемиа», упоминаемый Иосифом Александровичем в «Лагуне»?

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион «Аккадемиа» вместе со
всей Вселенной плывёт к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.

Упомянут этот пансион и в эпохальном Fondamenta degli incurabili — эссе «Набережная неисцелимых». Практически всегда у Бродского место это мрачно и крайне негостиприимно! Даже странно. И только сегодня я понял, а вернее посмотрел на весь этот окружающий мирок не глазами человека, живущего по соседству, а глазами человека приезжего. И знаете, я понял наконец и настроение Бродского, и что произошло тогда, той ночью, когда он впервые приехал на вокзал Санта Лючия и ждал «единственное человеческое существо, которое знал в этом городе» (как трогательно сказано в Fondamenta degli incurabili) — свою знакомую венецианку.

Самое удивительное, что она хотела как лучше, когда выбрала для Иосифа Александровича это жильё. Но понять это может лишь человек, здесь живущий! Здесь нет туристической суеты, это респектабельный район крайней комфортабельности, и я б даже сказал некой буржуазности, что Венеции совсем не свойственно в общем-то, и мост Аккадемиа и одноимённая остановка Вапоретто и переправа св. Анны позволяют достичь любого интересного места в Венеции за минуты. Здесь что ни харчевня, так обязательно с шеф-поваром, у которого свой стиль. До самого прекрасного веницианского вида — несколько шагов. В общем, сколько шкур не сдирай с этого места — под ними всё равно будет золото.

Но это мог понять только человек, живущий здесь, и человек не одинокий. Бродский же, попав в этот уголок Дорсодуро наверняка почувствовал себя брошенным, одиноким и несчастным. Его чрезвычайно жалко — ибо по себе знаю, какое чудовищное одиночество можно здесь испытать ночью, глядя на близкие огоньки противоположного берега и осязая здешнюю ночную тишину. И даже такая тонка деталь в Лагуне — «время выходит из волн, меняя стрелку на башне — её одну» — она тоже отсюда, из этого района. На всех венецианский уличных часах циферблаты в 24 часа, а не в 12, и стрелка всего одна, нет минутой и тем более секундой. Венеция никуда не торопится! Она существует уже более полутора тысяч лет и помнит и Данте с Петраркой, и Гоголя с Павлом Первым, и Бродского, и нас помнить будет.

Но, собственно, главное отличие нас от Бродского в том, что в результате его одиночества и его тоски мы все читаем теперь «Лагуну» и «Набережную неисцелимых» (которая тоже тут, в двух шагах, хоть и не обозначена ни на одной из карт). Помнится, я читал, что Пушкин писал в бане, в халате, и листы бессмертного «Бориса» бросал на некрашенный пол. Вот будь у меня и баня, и халат, и няня, а «Бориса Годунова» не выйдет. Грустно, наверное. Но есть Бродский и есть «Аккадемиа», где он жил и писал. Так что тоска у нас похоже разного свойства. Только он мог так сказать про здешнюю ночь:

Там, за нигде, за его пределом
— чёрным, бесцветным, возможно, белым —
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.

Дмитрий, огромное спасибо за этот подарок! Пишите ещё ;-)

А также напоминаю о нашей славной традиции устраивать поэтические дуэли по воскресеньям.

Если вы хотите блеснуть талантом диктора, заработать мешочек лайков, сорвать небывалый куш размером в сотню российских рублей, сразиться с другом или незнакомцем — не сдерживайтесь.

Напишите мне, и я расскажу, как раскачать эту ленту звуками живой речи!

Жду в лс: @ArtemiyR 🤘

Освоение космоса

Чердачное окно отворено.
Я выглянул в чердачное окно.
Мне подоконник врезался в живот.
Под облаками кувыркался голубь.
Над облаками синий небосвод
не потолок напоминал, а прорубь.

Светило солнце. Пахло резедой.
Наш флюгер верещал, как козодой.
Дом тень свою отбрасывал. Забор
не тень свою отбрасывал, а зебру,
что несколько уродовало двор.
Поодаль гумна оседали в землю.

Сосед-петух над клушей мельтешил.
А наш петух тоску свою глушил,
такое видя, в сильных кукареках.
Я сухо этой драмой пренебрёг,
включил приемник «Родина» и лёг.
И этот Вавилон на батарейках

донёс, что в космос взвился человек.
А я лежал, не поднимая век,
и размышлял о мире многоликом.
Я рассуждал: зевай иль примечай,
но всё равно о малом и великом
мы, если узнаем, то невзначай.

1966

Привет, друзья! В эфире #АудиоБродский

Сегодня наш коллега ABN прочитает одно из самых известных стихотворений Иосифа Александровича — «Я всегда твердил, что судьба — игра».

Рекомендую надеть наушники 🎧

Ex oriente

Да, точно так же, как Тит Ливий, он
сидел в своём шатре, но был незримо
широкими песками окружён
и мял в сухих руках письмо из Рима.
Палило солнце. Столько дней подряд
он брёл один безводными местами,
что выдавал теперь померкший взгляд,
что больше нет слюны в его гортани.
Палило солнце. Ртутный столбик рос.
И самый вход в его шатёр угрюмый
песок занёс, занёс, пока он думал,
какая влага стала влагой слёз.

1963