Только пепел знает, что значит сгореть дотла. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд: не всё уносимо ветром, не всё метла, широко забирая по двору, подберёт. Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьёй, куда угол проникнуть лучу не даст. И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт. Замаравши совок, археолог разинет пасть отрыгнуть; но его открытие прогремит на весь мир, как зарытая в землю страсть, как обратная версия пирамид. «Падаль!» выдохнет он, обхватив живот, но окажется дальше от нас, чем земля от птиц, потому что падаль — свобода от клеток, свобода от целого: апофеоз частиц.
Строчки на лице поэта — строфа из стихотворения «Только пепел знает, что значит сгореть дотла»:
Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьёй, куда угол проникнуть лучу не даст. И слежимся в обнимку с грязью, считая дни, в перегной, в осадок, в культурный пласт.
Эта иллюстрация — одна из десяти в серии FACES. Кроме Бродского, художник изобразил Высоцкого, Мандельштама, Есенина, Набокова и других известных людей. Причём не только литераторов: в компанию затесались хоккеист Харламов и даже Путин.
Спонсор ближайшей поэтической дуэли — канал о кино и книгах «Фриволин».
Обязательно загляните: его ведёт писатель, дважды номинант премии «Русский Букер». Своё имя автор предпочитает не называть, но, может быть, вы узнаете его по стилю.
Чёрные города, воображенья грязь. Сдавленное «когда», выплюнутое «вчерась», карканье воронка, камерный айболит, вдавливанье позвонка в стираный неолит.
— Вот что нас ждёт, дружок, до скончанья времён, вот в чём твой сапожок чавкать приговорён, также как мой штиблет, хоть и не нов на вид. Гончую этот след не воодушевит.
Вот оттого нога, возраст подмётки для, и не спешит в бега, хоть велика земля. Так что через плечо виден беды рельеф, где белеет ещё лампочка, перегорев.
Впрочем, итог разрух — с фениксом схожий смрад. Счастье — суть роскошь двух; горе — есть демократ. Что для слезы — впервой, то — лебеда росе. Вдохновлены травой, мы делаемся, как все.
То-то идут домой вдоль большака столбы — в этом, дружок, прямой виден расчёт судьбы, чтобы не только бог, ночь сотворивший с днём, слиться с пейзажем мог и раствориться в нём.
Уже три месяца подряд под снегопад с аэродрома ты едешь в чёрный Петроград, и всё вокруг тебе знакомо. И всё жива в тебе Москва, и всё мерещится поспешно замоскворецкая трава, замоскворецкие скворешни. Летит автобус в декабре, но всё, по-прежнему печальный, стоит в обшарпанном дворе мой брат, мой родственник недальний, и трубный голос слышу я и, как приказу, повинуюсь. — Прошла ли молодость твоя.
Прошла, прошла. Я не волнуюсь. Отъездом в дальние края, отлётом в близкую отчизну трёхчасового забытья предвижу медленную тризну и повторяю: не забудь. Пускай не преданность, а верность храни в себе кому-нибудь и новой родины поверхность под освещением косым люби, куда б ни закатился, и вспоминай её, как сын, который с братьями простился.
Даже если Луна обрушится На орбиту Земли полусонную, Потеряет свою гравитацию, Оказавшись осколком сломанным… Даже в этот период времени, Уничтоженный за мгновение, Ты останешься частью пламени, Создающим мою Вселенную…
Сегодня слушаем стихотворение «Суббота». Надеюсь, в вашем городе «как ни странно, но тепло», потому что Новосибирск медленно вмерзает в почву. В −40 только и остаётся, что греть душу стихами.
Дверь хлопнула, и вот они вдвоём стоят уже на улице. И ветер их обхватил. И каждый о своём задумался, чтоб вздрогнуть вслед за этим. Канал, деревья замерли на миг. Холодный вечер быстро покрывался их взглядами, а столик между них той темнотой, в которой оказался. Дверь хлопнула, им вынесли шпагат, по дну и задней стенке пропустили и дверцы обмотали наугад, и вышло, что его перекрестили. Потом его приподняли с трудом. Внутри негромко звякнула посуда. И вот, соединённые крестом, они пошли, должно быть, прочь отсюда. Вдвоём, ни слова вслух не говоря. Они пошли. И тени их мешались. Вперёд. От фонаря до фонаря. И оба уменьшались, уменьшались.
«Голос у него был растерянный, когда он мне сообщил об этом. Не могу поверить, сам не знаю, что я сделал, сказал он. Я спросила его, что случилось. „Я женился… Просто… Просто девушка такая красивая“».
Эллендея Проффер Тисли, «Бродский среди нас».
На фото — жена Бродского, итальянская аристократка русского происхождения Мария Соццани. Иосиф и Мария поженились в 1990 году, когда Бродскому было 50 лет. В 1993-м у них родилась дочь Анна.
И ещё кое-что. Всем, кто забыл или не знал, напоминаю о нашей славной традиции устраивать поэтические дуэли по воскресеньям.
Если вы хотите прочитать свой любимый стишок, прославиться на весь свет, заработать сотню российских рублей или (упаси вас Господь) потягаться с самим ABN — ю а велком.
У нас уже есть один дуэлянт, и он страстно желает сразиться с достойным соперником. Отзовитесь, и я покажу вам, как глубока кроличья нора!