Слово автору:

Вы помните тот самый пансион «Аккадемиа», упоминаемый Иосифом Александровичем в «Лагуне»?

Три старухи с вязаньем в глубоких креслах
толкуют в холле о муках крестных;
пансион «Аккадемиа» вместе со
всей Вселенной плывёт к Рождеству под рокот
телевизора; сунув гроссбух под локоть,
клерк поворачивает колесо.

Упомянут этот пансион и в эпохальном Fondamenta degli incurabili — эссе «Набережная неисцелимых». Практически всегда у Бродского место это мрачно и крайне негостиприимно! Даже странно. И только сегодня я понял, а вернее посмотрел на весь этот окружающий мирок не глазами человека, живущего по соседству, а глазами человека приезжего. И знаете, я понял наконец и настроение Бродского, и что произошло тогда, той ночью, когда он впервые приехал на вокзал Санта Лючия и ждал «единственное человеческое существо, которое знал в этом городе» (как трогательно сказано в Fondamenta degli incurabili) — свою знакомую венецианку.

Самое удивительное, что она хотела как лучше, когда выбрала для Иосифа Александровича это жильё. Но понять это может лишь человек, здесь живущий! Здесь нет туристической суеты, это респектабельный район крайней комфортабельности, и я б даже сказал некой буржуазности, что Венеции совсем не свойственно в общем-то, и мост Аккадемиа и одноимённая остановка Вапоретто и переправа св. Анны позволяют достичь любого интересного места в Венеции за минуты. Здесь что ни харчевня, так обязательно с шеф-поваром, у которого свой стиль. До самого прекрасного веницианского вида — несколько шагов. В общем, сколько шкур не сдирай с этого места — под ними всё равно будет золото.

Но это мог понять только человек, живущий здесь, и человек не одинокий. Бродский же, попав в этот уголок Дорсодуро наверняка почувствовал себя брошенным, одиноким и несчастным. Его чрезвычайно жалко — ибо по себе знаю, какое чудовищное одиночество можно здесь испытать ночью, глядя на близкие огоньки противоположного берега и осязая здешнюю ночную тишину. И даже такая тонка деталь в Лагуне — «время выходит из волн, меняя стрелку на башне — её одну» — она тоже отсюда, из этого района. На всех венецианский уличных часах циферблаты в 24 часа, а не в 12, и стрелка всего одна, нет минутой и тем более секундой. Венеция никуда не торопится! Она существует уже более полутора тысяч лет и помнит и Данте с Петраркой, и Гоголя с Павлом Первым, и Бродского, и нас помнить будет.

Но, собственно, главное отличие нас от Бродского в том, что в результате его одиночества и его тоски мы все читаем теперь «Лагуну» и «Набережную неисцелимых» (которая тоже тут, в двух шагах, хоть и не обозначена ни на одной из карт). Помнится, я читал, что Пушкин писал в бане, в халате, и листы бессмертного «Бориса» бросал на некрашенный пол. Вот будь у меня и баня, и халат, и няня, а «Бориса Годунова» не выйдет. Грустно, наверное. Но есть Бродский и есть «Аккадемиа», где он жил и писал. Так что тоска у нас похоже разного свойства. Только он мог так сказать про здешнюю ночь:

Там, за нигде, за его пределом
— чёрным, бесцветным, возможно, белым —
есть какая-то вещь, предмет.
Может быть, тело. В эпоху тренья
скорость света есть скорость зренья;
даже тогда, когда света нет.