О как мне мил кольцеобразный дым! Отсутствие заботы, власти. Какое поощренье грусти. Я полюбил свой деревянный дом.
Закат ласкает табуретку, печь, зажавшие окурок пальцы. И синий дым нанизывает кольца на яркий безымянный луч.
За что нас любят? За богатство, за глаза и за избыток мощи. А я люблю безжизненные вещи за кружевные очертанья их.
Одушевлённый мир не мой кумир. Недвижимость — она ничем не хуже. Особенно, когда она похожа на движимость. Не правда ли, Амур, когда табачный дым вступает в брак, барак приобретает сходство с храмом.
Но не понять невесте в платье скромном, куда стремится будущий супруг.
Это наша зима. Современный фонарь смотрит мертвенным оком, предо мною горят ослепительно тысячи окон. Возвышаю свой крик, чтоб с домами ему не столкнуться: это наша зима всё не может обратно вернуться.
Не до смерти ли, нет, мы её не найдем, не находим. От рожденья на свет ежедневно куда-то уходим, словно кто-то вдали в новостройках прекрасно играет. Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.
Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, и полны темноты, и полны темноты и покоя, мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.
Как легко нам дышать, оттого, что подобно растенью в чьей-то жизни чужой мы становимся светом и тенью или больше того — оттого, что мы всё потеряем, отбегая навек, мы становимся смертью и раем.
Небольшая дешёвая гостиница в Вашингтоне. Постояльцы храпят, не снимая на ночь чёрных очков, чтоб не видеть снов. Портье с плечами тяжелоатлета листает книгу жильцов, любуясь внутренностями Троянского подержанного коня.
Шелест кизилового куста оглушает сидящего на веранде человека в коричневом. Кровь в висках стучит, как не принятое никем и вернувшееся восвояси морзе. Небо похоже на столпотворение генералов.
Если когда-нибудь позабудешь сумму углов треугольника или площадь в заколдованном круге, вернись сюда: амальгама зеркала в ванной прячет сильно сдобренный милой кириллицей волапюк и совершенно секретную мысль о смерти.
Вот уже третий день Снится мне тёмный лес. В этом лесу, как тень, Бродит полночный бес. Ходит, оскалив рот, Злятся его пажи. Шепчет: «На весь ваш род Я заточил ножи». Пахнут углём цветы, Что-то сидит в кустах. Вижу могил кресты, Нет на груди креста. Курится дымкой муть, Злого болота смрад, Сыч нагоняет жуть, Ели впотьмах скрипят. Тлеет трухлявый пень, Слышится тихий стон. Вот уже третий день Вижу я этот сон.
Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга, нет! как платформа с вывеской «Вырица» или «Тарту». Но надвигаются лица, не знающие друг друга, местности, нанесённые точно вчера на карту, и заполняют вакуум. Видимо, никому из нас не сделаться памятником. Видимо, в наших венах недостаточно извести. «В нашей семье, — волнуясь, ты бы вставила, — не было ни военных, ни великих мыслителей». Правильно: невским струям отраженье ещё одной вещи невыносимо. Где там матери и её кастрюлям уцелеть в перспективе, удлиняемой жизнью сына! То-то же снег, этот мрамор для бедных, за неименьем тела тает, ссылаясь на неспособность клеток — то есть, извилин! — вспомнить, как ты хотела, пудря щеку, выглядеть напоследок. Остаётся, затылок от взгляда прикрыв руками, бормотать на ходу «умерла, умерла», покуда города рвут сырую сетчатку из грубой ткани, дребезжа, как сдаваемая посуда.
В 1981 году Иосиф Бродский приезжает в Лондон. Он останавливается у друзей — Тамары Холлболл и Алексея Хвостенко.
Алексей — музыкант. Забавы ради он предлагает Иосифу записать его голос на студии. Иосиф с удовольствием соглашается.
Поэт сам выбирает стихи и по многу раз перечитывает их в микрофон — но даже не делает себе копию плёнки. Долгие годы запись пылится у Тамары Холлболл.
В 2007-м музыкальный обозреватель Борис Барабанов знакомится с Тамарой, узнаёт о плёнке и выкупает её. Затем думает: а что, если окружить голос Бродского современной музыкой?
Он рассылает запись известным музыкантам и предлагает поучаствовать в проекте. Многие отказываются или советуют издать как есть.
В итоге Борис всё же находит людей и в 2009 году выпускает диск «Иосиф Бродский. Звук речи».
* * * В альбоме — 17 композиций. Честно скажу, что мне понравилась лишь малая часть. Сегодня и завтра я опубликую треки, которые считаю наиболее удачными. Чтобы разом не вываливать на вас кучу всего, начну ближе к вечеру.
Если не доверяете моей цензуре, послушайте «Звук речи» целиком. Например, на Ютубе.
Сегодня наш коллега ABN (на фото он, а не Ленин!) прочитает стихотворение «Я обнял эти плечи и взглянул…»
Этот стих был одним из десятка, прочитанных Иосифом Бродским на лондонской студии в 1981 году. Впоследствии запись попала в руки музыкального обозревателя Бориса Барабанова, который включил её в аудиосборник «Звук речи».
О «Звуке речи» напомню завтра, а пока что надеваем наушники 🎧