Марина Цветаева. Страница 20

Пиши я тебе вчера, после того-то и того-то — ты бы прочел одно, пишу тебе ныне — читаешь это, неизбежно другое, чем завтра прочел бы. В этом разнообразии не богатство, а произвол (чего-то надо мной — и мой над тобой — и чего-то над тобой и мной).

Поздний свет тебя тревожит?
Не заботься, господин!
Я — бессонна. Спать не может
Кто хорош и кто один.

Нам бессонница не бремя,
Отродясь кипим в котле.
Так-то лучше. Будет время
Телу выспаться в земле.

Ни зевоты, ни ломоты,
Сын — уснул, а друг — придет.
Друг за матерью присмотрит,
Сына — Бог побережет.

Поделю ж, пока пригожа,
И пока одной невмочь, —
Бабью жизнь свою по-божьи:
Сыну — день, а другу — ночь.

4 сентября 1917

Семья и зима.

Ещё понимаю: я не собственник своей души, такой же в ней гость, как другие (только ценитель — знаток — не громлю, не граблю.)
А хозяин моему дому — Бог.

Думаю о Вас и боюсь, что в жизни я Вам буду вредна: мое дело — срывать все маски и все брони: иногда при этом задеваю кожу, а иногда и мясо. Людей Вы через меня любить не научитесь, — всё кроме людей. Но живут «с людьми»...

Я говорю всякие глупости. Вы смеетесь, я смеюсь, мы смеемся. Ничего любовного: ночь принадлежит нам, а не мы ей. И по мере того, как я делаюсь счастливой — счастливой, потому что не влюблена, оттого, что могу говорить, что не надо целовать, просто исполненная ничем не омраченной благодарности, — я целую Вас.
Вы так мило, так человечно целуете меня (уничтожьте мои письма!). Ваша душа являет себя здесь наиболее ощутимо.

Единственный учитель: собственный труд.

Я буду жить — Жизни — других.

Вы — последнее русло моей души, мне так хорошо у Вас в берегах! (как: в руках)

Вы сделали доброе дело: показали мне человека на высокий лад.

Когда самому легко, не видишь что другому трудно.

Ешь, ешь — и опять голоден, стираешь, стираешь — и опять грязное, любишь, любишь — и опять нравится!

Вся жизнь — черновик, даже самая гладкая.

Жизнь все больше и больше (глубже и глубже) загоняет внутрь. Иногда мне кажется, что это не жизнь и не земля — а чьи-то рассказы о них. Слушаю, как о чужой стране, о чужом путешествии в чужие страны.

Молчание другого — неизбежность моей растраты, впустую, зря.

...Вчера одна милая девочка принесла мне букетик «ночных красавиц» — belle-de nuit — такие белые — по правую и левую сторону стебля — фиалки. Обрадовалась, вспомнила Тарусу — детство —одиночество.

От добра добра не ищут, а в жизни со всем приходится считаться, кроме души.

Мне нежно от Вас как от меха. (Другие будут говорить Вам
о Ваших высоких духовных качествах, еще другие — о прекрасном телосложении. —Может быть! — А для меня — мех.)
Но мех — разве меньше? Мех: ночь — логово — звезды —
вой — и опять просторы.