Марина Цветаева. Страница 12

Душе, чтобы писать стихи нужны впечатления. Для мысли впечатлений не надо, думать можно и в одиночной камере — и м. б. лучше чем где-либо. Чтобы ничто не мешало (не задевало). Душе же необходимо, чтобы ей мешали (задевали), п. ч. она в состоянии покоя не существует. (Покой — дух.) — (Что сказать о соли, к<отор>ая не солёная… Что сказать о боли, к<отор>ая не болит?..) Покой для души (боли) есть анестезия: умерщвление самой сущности.

…Главный мой грех — если уж по чести — непогрешимость. (Сознание ее!)

Богом становишься через радость, человеком через страдание. Это не значит, что боги не страдают и не радуются — человеки.

Мур: — Поэт — кто поет.

Я защищала право человека на уединение — не в комнате, для писательской работы, а — в мире, и с этого места не сойду.

Любовь есть жажда — потери себя в другом, дружба — обретения себя в другом.

Между годовалым ребенком (лицо!) и 80-летним им же — ни дня перерыву.

Когда старая женщина говорит: — “Когда я была молодая” — даже этому не верят, точно молодость та же красота.

Голуби реют серебряные, растерянные, вечерние…
Материнское мое благословение
Над тобой, мой жалобный
Вороненок.

Иссиня-черное, исчерна-
Синее твое оперение.
Жесткая, жадная, жаркая
Масть.

Было еще двое
Той же масти — черной молнией спасли! —
Лермонтов, Бонапарт.

Выпустила я тебя в небо,
Лети себе, лети, болезный!
Смиренные, благословенные
Голуби реют серебряные,
Серебряные над тобой.

12 марта 1916

В Москве свежо и дождливо, в случае жары я с Алей уеду к Асе, в Александров. Я там уже у ней гостила, — деревянный домик, почти в поле. Рядом кладбище, холмы, луга. Прелестная природа.

12 июня 1916 года. Из письма Эфрон Е.Я.

Полночь
Снова стрелки обежали целый круг:
Для кого-то много счастья позади.
Подымается с мольбою сколько рук!
Сколько писем прижимается к груди!

Где-то кормчий наклоняется к рулю,
Кто-то бредит о короне и жезле,
Чьи-то губы прошептали: «не люблю»,
Чьи-то локоны запутались в петле.

Где-то свищут, где-то рыщут по кустам,
Где-то пленнику приснились палачи,
Там, в ночи, кого-то душат, там
Зажигаются кому-то три свечи.

Там, над капищем безумья и грехов,
Собирается великая гроза,
И над томиком излюбленных стихов
Чьи-то юные печалятся глаза.

Была бы я в России, всё было бы иначе, н-н-но - России (звука) нет, есть буквы: СССР, - не могу же я ехать в глухое, без гласных, в свистящую гущу... В России я поэт без книг, здесь - поэт без читателей.

Я в стороне - не по несочувствию - по стороннести своей от каждой идеи государства - по одностороннести своей, может быть- но в боевые минуты налицо, как СПУТНИК.

Желание как обеспеченный неуспех. (У Вас тоже так?) Желание как паралич жеста.
Не трусость. Не слабость. Не лень. Чувство судьбы. Священная боязнь, осторожность - иначе не скажу.

Я безоружна перед добротой, - совершенно беспомощна. Как старый морской волк, например, в цветнике.

Запретный шкаф. Запретный плод. Этот плод — том, огромный сине-лиловый том с золотой надписью вкось — Собрание сочинений А. С. Пушкина...
Толстого Пушкина я читаю в шкафу, носом в книгу и в полку, почти в темноте и почти вплоть и немножко даже удушенная его весом, приходящимся прямо в горло, и почти ослепленная близостью мелких букв. Пушкина читаю прямо в грудь и прямо в мозг.

Если от счастья не умирают — то — от счастья каменеют.

Кроме труда у меня в жизни нет ничего, да, в конце концов, - и не нужно ничего: возможности работать.