Марина Цветаева. Страница 13

А у нас грозы, - каждый день по-две. И множество роз в саду, - грозы розам в пользу!

Я Прагу люблю первой после Москвы и не из-за «родного славянства», из-за собственного родства с нею: за ее смешанность и многодушие.

Есть тихие дети. Дремать на плече
У ласковой мамы им сладко и днем.
Их слабые ручки не рвутся к свече, —
Они не играют с огнем.

Есть дети — как искры: им пламя сродни.
Напрасно их учат: «Ведь жжется, не тронь!»
Они своенравны (ведь искры они!)
И смело хватают огонь.

Есть странные дети: в них дерзость и страх.
Крестом потихоньку себя осеня,
Подходят, не смеют, бледнеют в слезах
И плача бегут от огня...

Что я умею с людьми?
Понимать их? Нет. Любить их нет? — Радоваться им.— Зато как никто.

Выберите себе какое-нибудь любимое дерево. Это необходимо. С собой Вы его не возьмете, в себе — да. Ничего бы не следовало любить, что не возьмешь с собой в гроб.

Выслушивать жизнь и устраивать судьбы. Занятие старой женщины. Но Судьба ведь тоже старая женщина.

Каждая встреча начинается с ощупи, люди идут вслепую, и нет, по мне, худших времен - любви, дружбы, брака - чем пресловутых первых времен. Не худших времен, а более трудных времен, более смутных времен.

О Боже мой, как страшна и велика власть человека над человеком!

Рука дающего не помнит, помнит только рука берущего.

Крылья - свобода, только когда раскрыты в полёте, за спиной они - тяжесть.
Крылья - синоним не свободы, а силы, не свободы, а тяжести.

В Люксембургском саду

Склоняются низко цветущие ветки,
Фонтана в бассейне лепечут струи,
В тенистых аллеях все детки, все детки…
О детки в траве, почему не мои?

Как будто на каждой головке коронка
От взоров, детей стерегущих, любя.
И матери каждой, что гладит ребенка,
Мне хочется крикнуть: «Весь мир у тебя!»

Как бабочки девочек платьица пестры,
Здесь ссора, там хохот, там сборы домой…
И шепчутся мамы, как нежные сестры:
— «Подумайте, сын мой»… — «Да что вы! А мой»…

Я женщин люблю, что в бою не робели,
Умевших и шпагу держать, и копье, —
Но знаю, что только в плену колыбели
Обычное — женское — счастье мое!

В синее небо ширя глаза —
Как восклицаешь: — Будет гроза!

На проходимца вскинувши бровь —
Как восклицаешь: — Будет любовь!

Сквозь равнодушья серые мхи —
Так восклицаю: — Будут стихи!

Слава падает так, как слива:
Нa голову, в подол.
Быть красивой и быть счастливой?
(А неплохой глагол —

Быть? Без всякого приставного!
Быть и точка. За ней простор.)

Сегодня у меня редкий праздник, — одна дома. Совершенно изумительное чувство, вроде легкого опьянения.

Чту юность твою
И глаза, глядящие прямо,
И уста, говорящие «да» и «нет».

Я не паразит потому что я работаю и ничего другого не хочу кроме как работать: но — свою работу, не чужую. Заставлять меня работать чужую работу бессмысленно, ибо ни на какую кроме своей и черной (таскать тяжести, прочее) неспособна. Ибо буду делать ее так, что меня выгонят.

... в жизни своё место знаю, и если оно не последнее, то только потому, что вовсе не становлюсь в ряд...

Героизм души - жить, героизм тела - умереть.