Стихотворения. Страница 3

​​Александр Городницкий. Почему расстались. Сильный и бессильный, Винный и безвинный, Словно в кинофильме «Восемь с половиной», Забываю вещи, Забываю даты — Вспоминаю женщин, Что любил когда-то. Вспоминаю нежность Их объятий сонных В городах заснеженных, В горницах тесовых. В теплую Японию Улетали стаи… Помню все — не помню, Почему расстались. Вспоминаю зримо Декораций тени, Бледную от грима Девочку на сцене, Балаган запойный Песенных ристалищ. Помню все — не помню, Почему расстались. Тех домов обои, Где под воскресенье Я от ссор с собою Находил спасенье. Засыпали поздно, Поздно просыпались. Помню все — не помню, Почему расстались. Странно, очень странно Мы с любимой жили: Как чужие страны, Комнаты чужие. Обстановку комнат Помню до детали, Помню все — не помню, Почему расстались. Век устроен строго: Счастье до утра лишь. Ты меня в дорогу Снова собираешь. Не печалься, полно, Видишь — снег растаял… Одного не вспомню — Почему расстались.

Двадцать первое. Ночь. Понедельник… Двадцать первое. Ночь. Понедельник. Очертанья столицы во мгле. Сочинил же какой-то бездельник, Что бывает любовь на земле. И от лености или со скуки Все поверили, так и живут: Ждут свиданий, боятся разлуки И любовные песни поют. Но иным открывается тайна, И почиет на них тишина… Я на это наткнулась случайно И с тех пор всё как будто больна. 1917 Анна Ахматова

​​Юлия Друнина. Окончился семьдесят третий. Окончился семьдесят третий — В какую я даль забрела! На яростной этой планете Еще мне ворочать дела. И сердце пока не устало, И щеки, как прежде, горят. И надо для счастья так мало — Работу да любящий взгляд. И снова уводит дорога Туда, где стихов целина. И надо для счастья так много — Сознанье, что людям нужна.

​​Одни предпочитают богатства, другие – крепкое здоровье, власть – третьи, почести – четвертые, а многие – даже плотские наслаждения. Но последние – удел диких животных, а все то, что я перечислил выше, тленно и ненадежно; оно зависит не столько от наших замыслов, сколько от прихоти судьбы. Цицерон Хоть бы и с трудом тебе давалось что-нибудь — не признавай это невозможным для человека, а напротив, что возможно и свойственно человеку, то считай доступным и для себя. Марк Аврелий Антонин

​​«Ад и рай — в небесах», — утверждают ханжи. Я, в себя заглянув, убедился во лжи: Ад и рай — не круги во дворце мирозданья, Ад и рай — это две половины души. Омар Хайям

​​Боэций. Утешение философией. «Итак, не явля­ет­ся ли бла­го при­над­ле­жа­щим вам и рас­по­ло­жен­ным внут­ри вас? Поэто­му не ищи­те его во внеш­них и не при­над­ле­жа­щих вам вещах. Раз­ве таков порядок мира, чтобы суще­ство, при­част­ное боже­ст­вен­но­му разу­му, мог­ло бли­стать не ина­че, как через обла­да­ние неоду­шев­лен­ны­ми пред­ме­та­ми? Дру­гие суще­ства доволь­ст­ву­ют­ся при­над­ле­жа­щим им, вы же, разу­мом упо­доб­лен­ные Богу, ище­те в низ­мен­ных вещах укра­ше­ние отлич­ней­шей при­ро­ды и не пони­ма­е­те, какое оскорб­ле­ние вы нано­си­те этим сво­е­му созда­те­лю. Он желал, чтобы чело­ве­че­ский род воз­вы­шал­ся над все­ми зем­ны­ми созда­ни­я­ми, вы же уро­ни­ли свое досто­ин­ство ниже само­го низ­мен­но­го. Ведь если вся­кое бла­го, как явст­ву­ет, выше того, кому при­над­ле­жит, а вы счи­та­е­те пре­зрен­ней­шие из вещей ваши­ми бла­га­ми, тем самым себя вы по соб­ст­вен­но­му соиз­во­ле­нию ста­ви­те ниже их, и вы это заслу­жи­ли. Поло­же­ние, угото­ван­ное чело­ве­ку при­ро­дой, тако­во, что лишь тогда чело­век отли­ча­ет­ся от всех про­чих вещей, когда позна­ет себя, и он же опус­ка­ет­ся ниже живот­но­го, если пере­ста­ет осо­зна­вать свое пред­на­зна­че­ние. Если для дру­гих живот­ных не знать само­го себя соот­вет­ст­ву­ет их при­ро­де, то у людей это — след­ст­вие раз­вра­щен­но­сти. Ваша ошиб­ка про­сти­ра­ет­ся столь дале­ко, что вы счи­та­е­те, буд­то вам могут при­дать блеск укра­ше­ния. Но это невоз­мож­но, ведь если нечто свер­ка­ет бла­го­да­ря укра­ше­ни­ям, то про­слав­ля­ет­ся само укра­ше­ние, сокры­тое же под ним сохра­ня­ет свое без­обра­зие».

Заметался пожар голубой… Заметался пожар голубой, Позабылись родимые дали. В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить. Был я весь — как запущенный сад, Был на женщин и зелие падкий. Разонравилось пить и плясать И терять свою жизнь без оглядки. Мне бы только смотреть на тебя, Видеть глаз злато-карий омут, И чтоб, прошлое не любя, Ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, Если б знала ты сердцем упорным, Как умеет любить хулиган, Как умеет он быть покорным. Я б навеки забыл кабаки И стихи бы писать забросил, Только б тонко касаться руки И волос твоих цветом в осень. Я б навеки пошел за тобой Хоть в свои, хоть в чужие дали… В первый раз я запел про любовь, В первый раз отрекаюсь скандалить. 1923 г. Сергей Есенин

Книга «Философия любви. Том 1» Ивин А.

Что касается звёзд, то они всегда. То есть, если одна, то за ней другая. Только так оттуда и можно смотреть сюда; вечером, после восьми, мигая. Небо выглядит лучше без них. Хотя освоение космоса лучше, если с ними. Но именно не сходя с места, на голой веранде, в кресле. Как сказал, половину лица в тени пряча, пилот одного снаряда, жизни, видимо, нету нигде, и ни на одной из них не задержишь взгляда. Иосиф Бродский

https://youtu.be/sJoXFjPN98o

​​«Эстетическое воспитание выступает в истории мысли либо как средство демократического развития общественного человека, либо как внешняя приманка и слабая отдушина, способная отвлечь внимание людей от мучительных противоречий их собственной жизни. Там, где этот последний взгляд выходит за пределы культуры частных кружков, не претендующей на более широкое значение, он открывает дорогу формуле римского империализма — «хлеба и зрелищ»! Одно дело — эстетическое воспитание народа во имя общественного разума и светлого чувства жизни. Совсем другое — управление сознанием толпы при помощи возбуждающих средств или успокоительных развлечений. В первом случае развитие чувства прекрасного является непосредственным приближением к правде — правде-истине и правде-справедливости, которые существуют вопреки обывательскому неверию и часто напоминают о своём существовании дождём огненным, нашествием пёсьих мух и прочими библейскими казнями. Во втором случае — эстетическое воспитание не соответствует своему понятию и остаётся за пределами его собственной, принадлежащей ему сферы. Оно служит здесь только внешним формальным средством для внушения определённых правил — правил казённой морали или религии, либо, наконец, рассматривается как род символической разрядки, сатурналии, карнавала, дионисической оргии, отвлекающей массы людей от их действительных социальных задач». Лифшиц М.А. Поэтическая справедливость.

​​Ф. М. Достоевский. Речь о Пушкине «Это только у Пушкина, и в этом смысле, повторяю, он явление невиданное и неслыханное, а по-нашему, и пророческое,... ибо тут-то и выразилась наиболее его национальная русская сила, выразилась именно народность его поэзии, народность в дальнейшем своем развитии, народность нашего будущего, таящегося уже в настоящем, и выразилась пророчески. Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности? Став вполне народным поэтом, Пушкин тотчас же, как только прикоснулся к силе народной, так уже и предчувствует великое грядущее назначение этой силы. Тут он угадчик, тут он пророк. … Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите… Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей… О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону! … Этому надлежало быть высказанным, но особенно теперь, в минуту торжества нашего, в минуту чествования нашего великого гения, эту именно идею в художественной силе своей воплощавшего. Да и высказывалась уже эта мысль не раз, я ничуть не новое говорю. Главное, все это покажется самонадеянным: "Это нам-то, дескать, нашей-то нищей, нашей-то грубой земле такой удел? Это нам-то предназначено в человечестве высказать новое слово?" Что же, разве я про экономическую славу говорю, про славу меча или науки? Я говорю лишь о братстве людей и о том, что ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено, вижу следы сего в нашей истории, в наших даровитых людях, в художественном гении Пушкина. Пусть наша земля нищая, но эту нищую землю "в рабском виде исходил благословляя" Христос. … Повторяю: по крайней мере, мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и всечеловечность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные. В искусстве, по крайней мере, в художественном творчестве, он проявил эту всемирность стремления русского духа неоспоримо, а в этом уже великое указание. Если наша мысль есть фантазия, то с Пушкиным есть, по крайней мере, на чем этой фантазии основаться».

​​Знание фактов только потому и драгоценно, что в фактах скрываются идеи; факты без идей – сор для головы и памяти. В.Г. Белинский

Сергею Есенину Вы ушли,       как говорится,              в мир в иной. Пустота…       Летите,          в звезды врезываясь. Ни тебе аванса,          ни пивной. Трезвость. Нет, Есенин,         это          не насмешка. В горле     горе комом —             не смешок. Вижу —      взрезанной рукой помешкав, собственных         костей            качаете мешок. — Прекратите!         Бросьте!             Вы в своем уме ли? Дать,    чтоб щеки         заливал              смертельный мел?! Вы ж    такое       загибать умели, что другой       на свете           не умел. Почему?      Зачем?         Недоуменье смяло. Критики бормочут:           — Этому вина то…   да сё…       а главное,            что смычки мало, в результате        много пива и вина. — Дескать,      заменить бы вам                 богему                   классом, класс влиял на вас,             и было б не до драк. Ну, а класс-то          жажду            заливает квасом? Класс — он тоже          выпить не дурак. Дескать,     к вам приставить бы         ‎    кого из напосто̀в — стали б     содержанием            премного одарённей. Вы бы    в день       писали           строк по сто́, утомительно        и длинно,             как Доронин. А по-моему,       осуществись              такая бредь, на себя бы       раньше наложили руки. Лучше уж      от водки умереть, чем от скуки! Не откроют       нам         причин потери ни петля,      ни ножик перочинный. Может,     окажись         чернила в «Англетере», вены    резать        не было б причины. Подражатели обрадовались:                бис! Над собою      чуть не взвод             расправу учинил. Почему же       увеличивать             число самоубийств? Лучше     увеличь         изготовление чернил! Навсегда      теперь         язык            в зубах затворится. Тяжело     и неуместно            разводить мистерии. У народа,      у языкотворца, умер    звонкий        забулдыга подмастерье. И несут      стихов заупокойный лом, с прошлых       с похорон            не переделавши почти. В холм     тупые рифмы            загонять колом — разве так      поэта         надо бы почтить? Вам   и памятник еще не слит, — где он,    бронзы звон           или гранита грань? — а к решеткам памяти            уже              понанесли посвящений        и воспоминаний дрянь. Ваше имя      в платочки рассоплено, ваше слово       слюнявит Собинов и выводит       под березкой дохлой — «Ни слова,       о дру-уг мой,             ни вздо-о-о-о-ха.» Эх,   поговорить бы и́наче с этим самым        с Леонидом Лоэнгринычем! Встать бы здесь         гремящим скандалистом: — Не позволю        мямлить стих                и мять! — Оглушить бы        их          трехпалым свистом в бабушку       и в бога душу мать! Чтобы разнеслась          бездарнейшая по́гань, раздувая      темь        пиджачных парусов, чтобы     врассыпную           разбежался Коган, встреченных        увеча           пиками усов. Дрянь     пока что         мало поредела. Дела много —         только поспевать. Надо    жизнь       сначала переделать, переделав —        можно воспевать. Это время —        трудновато для пера, но скажите       вы,         калеки и калекши, где,   когда,      какой великий выбирал путь,    чтобы протоптанней               и легше? Слово —      полководец            человечьей силы. Марш!     Чтоб время           сзади              ядрами рвалось. К старым дням         чтоб ветром               относило только     путаницу волос. Для веселия        планета наша             ‎  мало оборудована. Надо    вырвать        радость            у грядущих дней. В этой жизни        помереть             не трудно. Сделать жизнь         значительно трудней. Владимир Маяковский

​Вторая годовщина (Простые рифмы) Нет, я не выплакала их. Они внутри скипелись сами. И все проходит пред глазами Давно без них, всегда без них Без них меня томит и душит Обиды и разлуки боль. Проникла в кровь — трезвит и сушит Их всесжигающая соль. Но мнится мне: в сорок четвертом, И не в июня ль первый день, Как на шелку возникла стертом Твоя «страдальческая тень». Еще на всем печать лежала Великих бед, недавних гроз, — И я свой город увидала Сквозь радугу последних слез. Анна Ахматова

Нет, мы не стали глуше или старше. Мы говорим слова свои, как прежде. И наши пиджаки темны все так же. И нас не любят женщины все те же. И мы опять играем временами В больших амфитеатрах одиночеств. И те же фонари горят над нами, Как восклицательные знаки ночи. Живем прошедшим, словно настоящим, На будущее время непохожим, Опять не спим и забываем спящих, А также дело делаем все то же. Храни, о юмор, юношей веселых В ночных круговоротах тьмы и света Великими для славы и позора И добрыми для суетности века. Бродский

Убивали любовь. Убивали в четыре руки. Били с разных сторон, соревнуясь в сноровке и силе. Им шептала любовь:"Ах, какие же вы дураки." А они ей в ответ за ударом удар наносили. Убивали любовь. И однажды любовь умерла. Ей бы их обмануть. Притвориться убитой. И только. Но любовь — есть любовь. Притворяться она не смогла. Да и им, поначалу, не жаль ее было нисколько. Схоронили любовь. На поминках его кулаки До боли сжимались, а глаза ее слезы затмили. Но, тайком друг от друга, все те же четыре руки, Поливают цветы у погибшей любви на могиле. Юрий Воронов

Аполлон Григорьев Когда в душе твоей, сомнением больной, Проснется память дней минувших, Надежд, отринутых без трепета тобой Иль сердце горько обманувших, И снова встанет ряд первоначальных снов, Забвенью тщетно обреченных, Далеких от тебя, как небо от духов, На небеса ожесточенных, И вновь страдающий меж ними и тобой Возникнет в памяти случайно Смутивший некогда их призрак роковой, Запечатленный грустной тайной, - Не проклинай его… Но сожалей о них, О снах, погибших без возврата. Кто знает, — света луч, быть может, уж проник Во тьму страданья и разврата! О, верь! Ты спасена, когда любила ты… И в час всеобщего восстанья, Восстановления начальной чистоты Глубоко падшего созданья, - Тебе любовию с ним слиться суждено, В его сияньи возвращенном, В час озарения, как будут два одно, Одним божественным законом…