Стихотворения

​​«… любовь не забывает ни одной мелочи. В глазах ее все, что ни касается до любимого предмета, все важный факт. В уме любящего человека плетется многосложная ткань из наблюдений, тонких соображений, воспоминаний, догадок обо всем, что окружает любимого человека, что творится в его сфере, что имеет на него влияние. В любви довольно одного слова, намека... чего намека! взгляда, едва приметного движения губ, чтобы составить догадку, потом перейти от нее к соображению, от соображения к решительному заключению и потом мучиться или блаженствовать от собственной мысли. Логика влюбленных, иногда фальшивая, иногда изумительно верная, быстро возводит здание догадок, подозрений, но сила любви еще быстрее разрушает его до основания: часто довольно для этого одной улыбки, слезы, много, много двух, трех слов -- и прощай подозрения. Этого рода контроля ни усыпить, ни обмануть невозможно ничем. Влюбленный то вдруг заберет в голову то, чего другому бы и во сне не приснилось, то не видит того, что делается у него под носом, то проницателен до ясновидения, то недальновиден до слепоты». Иван Гончаров. Обыкновенная история.

Николай Асеев Еще за деньги люди держатся Еще за деньги люди держатся, как за кресты держались люди во времена глухого Керженца, но вечно этого не будет. Еще за властью люди тянутся, не зная меры и цены ей, но долго это не останется — настанут времена иные. Еще гоняются за славою — охотников до ней несметно, — стараясь хоть бы тенью слабою остаться на земле посмертно. Мне кажется, что власть и почести — вода соленая морская: чем дольше пить, тем больше хочется, а жажда всё не отпускает. И личное твое бессмертие не в том, что кто ты, как ты, где ты, а — всех земных племен соцветие, созвездие людей планеты! С тех пор, как шар земной наш кружится сквозь вечность продолжая мчаться, великое людей содружество впервые стало намечаться. Чтоб все — и белые, и черные, и желтые земного братства — вошли в широкие, просторные края всеобщего богатства.

Николай Асеев Что такое счастье ? Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.

Тем и нравится сад, что к Тавриде склоняется он, Через тысячи вёрст до отрогов её доставая. Тем и нравится сад, что долинам её посвящён, Среди северных зим — берегам позлащённого края, И когда от Потёмкинской сквозь его дебри домой Выбегаю к Таврической, кажется мне, за оградой Ждёт меня тонкорунное с жёлтой, как шерсть, бахромой, И клубится во мгле, и, лазурное, грезит Элладой. Александр Кушнер

​​«Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия — все звучало, не в песне, а в ее голосе. Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски спрашивая: «Довольно? Нет, вот еще это», — и пела опять. Щеки и уши рдели у нее от волнения; иногда на свежем лице ее вдруг сверкала игра сердечных молний, вспыхивал луч такой зрелой страсти, как будто она сердцем переживала далекую будущую пору жизни, и вдруг, опять потухал этот мгновенный луч, опять голос звучал свежо и серебристо. И в Обломове играла такая же жизнь; ему казалось, что он живет и чувствует все это — не час, не два, а целые годы... Оба они, снаружи неподвижные, разрывались внутренним огнем, дрожали одинаким трепетом; в глазах стояли слезы, вызванные одинаким настроением. Все это симптомы тех страстей, которые должны, по-видимому, заиграть некогда в ее молодой душе, теперь еще подвластной только временным, летучим намекам и вспышкам спящих сил жизни. Она кончила долгим певучим аккордом, и голос ее пропал в нем. Она вдруг остановилась, положила руки на колени и, сама растроганная, взволнованная, поглядела на Обломова: что он? У него на лице сияла заря пробужденного, со дна души восставшего счастья; наполненный слезами взгляд устремлен был на нее. Теперь уж она, как он, также невольно взяла его за руку. — Что с вами? — спросила она. — Какое у вас лицо! Отчего? Но она знала, отчего у него такое лицо, и внутренне скромно торжествовала, любуясь этим выражением своей силы. — Посмотрите в зеркало, — продолжала она, с улыбкой указывая ему его же лицо в зеркале, — глаза блестят, боже мой, слезы в них! Как глубоко вы чувствуете музыку!.. — Нет, я чувствую... не музыку... а... любовь! — тихо сказал Обломов. Она мгновенно оставила его руку и изменилась в лице. Ее взгляд встретился с его взглядом, устремленным на нее: взгляд этот был неподвижный, почти безумный; им глядел не Обломов, а страсть. Ольга поняла, что у него слово вырвалось, что он не властен в нем и что оно — истина. Он опомнился, взял шляпу и, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Она уже не провожала его любопытным взглядом, она долго, не шевелясь, стояла у фортепьяно, как статуя, и упорно глядела вниз; только усиленно поднималась и опускалась грудь...» Иван Гончаров. Обломов. Отрывок.

​​«Убежден, что человек сам в себе содержит вечность и вся земная жизнь для того существует, чтобы он догадался об этом и сам своими руками построил бы себе на земле лестницу в вечность». Михаил Пришвин. Дневники. Июнь 1941.

​​«Нет такой благородной идеи, которая может быть гарантирована от извращения и порчи на практике, ибо при всей её возможной ценности любая идея не обладает абсолютной властью над поведением людей ни в хорошем, ни в плохом. К счастью или к несчастью, они не являются простыми марионетками каких-нибудь теорий — верных или ошибочных, последовательных или уклончивых, догматических или скептических, как Татьяна Ларина не является марионеткой идеи долга. Они принадлежат своей объективной исторической стихии, принадлежат ей прежде всего. Поэтому осуществление лучших идей совершается в условиях практических противоречий, растущих на почве реальной истории, особенно когда движение захватывает миллионы в самых глубоких углах земного шара». Мих. Лифшиц. Плоды Просвещения

​​«Разумное — это большая дорога, по которой ходит каждый, на которой никто не выделяется. Когда великие художники создают совершенное произведение, то можно сказать: таким оно должно быть, т.е. обособленность художника совершенно исчезла, и в произведении не проявляется его манера. У Фидия нет манеры; сама статуя живёт и выступает перед нами. Но чем художник неудачнее, тем больше мы видим его самого, его обособленность и произвол. Если остановимся в нашем рассмотрении на произволе, на том, что человек может хотеть того или другого, то это, правда, окажется его свободой; но если мы будем твёрдо помнить и не упускать из виду, что содержание дано, то мы убедимся, что человек определяется последним, и именно с этой стороны оказывается уже несвободным». Гегель Г.В.Ф. Философия права.

​​Валентин Гафт. Юрию Визбору. Попса дробит шрапнелью наши души, Ее за это не привлечь к суду. Часть поколенья выросла на чуши, И новое рождается в бреду. О, «Солнышко лесное», чудо-песня! Как мы в неволе пели, чудаки! Пришла свобода, стали интересней Писклявые уродцы-пошляки… Слова - ничто, есть вопли вырожденья. Тот знаменит, кто больше нездоров. Кто выйдет петь без всякого стесненья, Без совести, без страха, без штанов. Где песня, чтобы спеть ее хотелось? Слова - где, чтоб вовеки не забыть? Ну, что горланить про кусочек тела, Который с кем-то очень хочет жить? С телеэкрана, как из ресторана, Для пущей важности прибавив хрипотцы Они пудами сыплют соль на раны, Как на капусту или огурцы. В халатике бесполая фигура Запела, оголившись без причин… Противно это. Спой нам, Юра, О женской теплоте и мужестве мужчин.

​​Фёдор Тютчев. Летний вечер. Уж солнца раскаленный шар С главы своей земля скатила, И мирный вечера пожар Волна морская поглотила. Уж звезды светлые взошли И тяготеющий над нами Небесный свод приподняли Своими влажными главами. Река воздушная полней Течет меж небом и землею, Грудь дышит легче и вольней, Освобожденная от зною. И сладкий трепет, как струя, По жилам пробежал природы, Как бы горячих ног ея Коснулись ключевые воды.

​​Роберт Рождественский. Вроде просто: найти и расставить слова… Вроде просто: найти и расставить слова. Жаль, что это всё реже. И всё больней… Вновь бумага лежит — ни жива, ни мертва — будто знает, что ты прикоснёшься к ней. Но ведь где-то есть он, в конце концов, тот — единственный, необъяснимый тот — гениальный порядок привычных нот, гениальный порядок обычных слов.

​​Роберт Рождественский. Вслушайтесь! Вглядитесь! Убивают время… Вслушайтесь! Вглядитесь! Убивают 　　　　　время. Убивают время 　　　　　　　　　　сообща и в одиночку. Будто бы друг с другом соревнуясь: 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　кто скорее? Убивают в полдень. Убивают ночью. Убивают время 　　　　　　　　　　нахально и молитвенно, Убивают время 　　　　　　　　　　стыдливо и истошно. Убивают прямо перед окнами 　　　　　　　　　　　　　　милиции! (Что там 　　　　　　«перед окнами». За окнами — 　　　　　　　　　　тоже...) Люди спотыкаются. 　　　　　　　　　　　　　　Погоду ругают. На площадках лестничных толкутся вдвоём. Зазывают в гости. Так и предлагают: «Приходите... 　　　　　　　　　Как-нибудь 　　　　　　　　　　　　　　　вечерок... 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　убьём...» Люди суетятся. Люди верят в слухи. Ссорятся. Ждут из Саратова 　　　　　　　　　　　　родных. Убивают время! После — 　　　　　　моют руки. Чтоб не оставалось крови на них... Люди 　　　　убивают время отрешённо. Пухлые портфели загадочно несут. Убивают 　　　　　　собственное время. И чужое. И никто 　　　　　за это не зовёт их в суд. И никто — 　　　　　　　ни разу! — 　　　　　　　　　　　　　　не вручает похоронных. Мол, «погибло время. Нужнейшее. Зазря...» Падают 　　　　　минуты повзводно 　　　　　　　и поротно. Начиная 　　　　　с самого первого января... Мёртвые минуты молчат, 　　　　　　　　　　　　　　　　　не обижаются. Мёртвые минуты 　　　　　　　　　　　　выстраиваются в века... Зачем люди плачут? Чего докторам 　　　　　　　　　　жалуются, что мало успели сделать, что жизнь — 　　　　　　　　　коротка?

​​“Как-то в дру­гой раз Анти­фонт в раз­го­во­ре с Сокра­том ска­зал: —Сократ! Конеч­но, чест­ным я тебя счи­таю, но умным — ни в каком слу­чае; да, мне кажет­ся, и сам ты это созна­ешь: по край­ней мере, ты ни с кого не берешь денег за свои беседы. А меж­ду тем, плащ, дом или дру­гую какую вещь, при­над­ле­жа­щую тебе, ты нико­му не отдашь не толь­ко даром, но даже и дешев­ле ее сто­и­мо­сти, пото­му что зна­ешь, что она сто­ит денег. Отсюда ясно, что если бы ты и беседы свои счи­тал име­ю­щи­ми хоть какую-нибудь цен­ность, то и за них брал бы не мень­ше их сто­и­мо­сти. Таким обра­зом, чест­ным, пожа­луй, тебя мож­но назвать за то, что ты не обма­ны­ва­ешь людей с корыст­ной целью, но умным — нет, если твои зна­ния ниче­го не сто­ят. Сократ на это отве­чал: —Анти­фонт! У нас при­ня­то думать, что из кра­соты и зна­ний мож­но делать рав­но и бла­го­род­ное и гнус­ное употреб­ле­ние. Так, кра­соту если кто про­да­ет за день­ги кому угод­но, того обзы­ва­ют рас­пут­ни­ком; а если кто зна­ет, что его любит чело­век бла­го­род­ный, хоро­ший и дела­ет это­го чело­ве­ка сво­им дру­гом, то мы счи­та­ем его нрав­ст­вен­ным. Точ­но так же, кто про­да­ет свои зна­ния за день­ги кому угод­но, тех обзы­ва­ют софи­ста­ми; а кто, заме­тив в чело­ве­ке хоро­шие спо­соб­но­сти, учит его все­му хоро­ше­му, что зна­ет, и дела­ет сво­им дру­гом, про того мы дума­ем, что он посту­па­ет, как сле­ду­ет доб­ро­му граж­да­ни­ну. Во вся­ком слу­чае, Анти­фонт, как дру­гие любят хоро­шую лошадь, соба­ку, пти­цу, так и я, да еще боль­ше, люб­лю доб­рых дру­зей, учу их все­му хоро­ше­му, что знаю, зна­ком­лю их с дру­ги­ми, от кото­рых, я думаю, они могут поза­им­ст­во­вать что-нибудь полез­ное для доб­ро­де­те­ли. Так­же кни­ги древ­них муд­ре­цов, в кото­рых они оста­ви­ли нам свои сокро­ви­ща, я рас­кры­ваю и читаю вме­сте с дру­зья­ми, и, если мы нахо­дим что-нибудь полез­ное, мы заим­ст­ву­ем это и счи­та­ем боль­шой выго­дой для себя, что ста­но­вим­ся друг дру­гу полез­ны. Когда я слы­шал такие раз­го­во­ры, мне каза­лось, что и сам он — счаст­ли­вый чело­век и что слу­ша­те­лей сво­их ведет к нрав­ст­вен­но­му совер­шен­ству. В дру­гой раз как-то Анти­фонт спро­сил его, поче­му он, думая, что дела­ет дру­гих спо­соб­ны­ми к государ­ст­вен­ной дея­тель­но­сти, сам не зани­ма­ет­ся ею, если прав­да, что в ней смыс­лит. Сократ отве­чал: —А в каком слу­чае, Анти­фонт, я боль­ше зани­мал­ся бы государ­ст­вен­ны­ми дела­ми, — если бы один зани­мал­ся ими, или если бы забо­тил­ся, чтобы было как мож­но боль­ше людей, спо­соб­ных зани­мать­ся ими?” Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. Книга 1.

​​«Один момент может изменить день, один день может изменить жизнь, и одна жизнь может изменить мир» «Если бы мы могли разглядеть чудо в одном лишь цветке, вся наша жизнь изменилась бы» «Нельзя надолго скрыть три вещи: солнце, луну и истину» «Будь светом самому себе» Сиддхартха Гаутама (Будда)

​​Роберт Рождественский. Две главы из поэмы «До твоего прихода». 1. Когда уезжал... Позабылись дожди, отдыхают ветра... Пора... И вокзал обернётся, – руки в бока, – пока! На перроне озябшем нет ни души... Пиши... Мы с тобою одни на планете пустой. Постой... Я тебя дожидался, звал, повторял, терял! И висела над нами, будто звезда, беда. Так уходят года, так дрожат у виска века... По тебе и по мне грохочет состав... Оставь! Эти – губы твои, движенье ресниц, – не снись! На рассвете косом, в оголтелой ночи молчи. Разомкни свои руки, перекрести... Прости! И спокойно – впервые за долгие дни – усни. 4. Когда любил… Люб- (Воздуха! Воздуха! Самую малость бы! Самую-самую...) лю! (Хочешь, – уедем куда-нибудь заново, замертво, за море?..) Люб- (Богово – богу, а женское – женщине сказано, воздано.) лю! (Ты покорёная. Ты непокорная... Воздуха! Воздуха!) Люб- (Руки разбросаны. Губы закушены. Волосы скомканы.) лю! (Стены расходятся. Звёзды, качаясь, врываются в комнаты.) Люб- (В загнанном мире кто-то рождается, что-то предвидится...) лю! (Где-то законы, запреты, заставы, заносы, правительства...) Люб- (Врут очевидцы, сонно глядят океаны остывшие.) лю! (Охай, бесстрашная! Падай, наивная! Смейся, бесстыжая!) Люб- (Пусть эти сумерки станут проклятием или ошибкою...) лю! (Бейся в руках моих каждым изгибом и каждою жилкою!) Люб- (Радостно всхлипывай, плачь и выскальзывай, вздрагивай, жалуйся!..) лю! (Хочешь – уедем? Сегодня? – пожалуйста. Завтра? – пожалуйста!) Люб- (Царствуй, рабыня! Бесчинствуй, учитель! Неистовствуй, женщина!) лю! (Вот и глаза твои. Жалкие, долгие и сумасшедшие!..) Люб- (Чёртовы горы уставились в небо тёмными бивнями.) лю! (Только люби меня! Слышишь, люби меня! Знаешь, люби меня!) Люб- (Чтоб навсегда! Чтоб отсюда – до гибели... Вот оно... Вот оно...) лю! (Мы никогда, никогда не расстанемся... Воздуха... Воздуха!..)

​​Роберт Рождественский. Долги. Пришла ко мне пора платить долги. А я–то думал, что еще успею... Не скажешь, что подстроили враги. Не спрячешься за юношеской спесью. И вот я мельтешу то здесь, то там. Размахиваю разными словами: «Я расплачусь с долгами! Я отдам!.. Поверьте мне!..» Кивают головами леса и травы, снегопад и зной, село Косиха, Сахалин и Волга. Живет во мне, смеется надо мной Немыслимая необъятность долга! Ждет каждая секунда. Ждут года. Озера, полные целебной влаги. Мелькнувшие, как вспышка, города. Победные и траурные флаги. Медовый цвет клокочущей ухи. Моей Москвы всесильные зарницы. И те стихи, те — главные — стихи, которые лишь начинают сниться. И снова полночь душу холодит. И карандаш с бессонницею спорит. И женщина в глаза мои глядит. (Я столько должен ей, что страшно вспомнить!) — Плати долги!.. Плати долги, чудак!.. Давай начистоту судьбу продолжим... Плачу. Но каждый раз выходит так: чем больше отдаешь, тем больше должен.

​​Эльдар Рязанов. Всё тороплюсь, спешу, лечу я… Всё тороплюсь, спешу, лечу я, Всегда я в беге нахожусь, Нехваткой времени врачуя Во мне таящуюся грусть. И всё ж не вижу в этом смысла – Жить, время вечно теребя. Куда бы я ни торопился, Я убегаю от себя. Ищу я новые занятья, Гоню карьером свою жизнь, Хочу её совсем загнать я… Да от себя не убежишь!

​​Александр Пушкин. Мечтателю. Ты в страсти горестной находишь наслажденье; Тебе приятно слезы лить, Напрасным пламенем томить воображенье И в сердце тихое уныние таить. Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель. О если бы тебя, унылых чувств искатель, Постигло страшное безумие любви; Когда б весь яд ее кипел в твоей крови; Когда бы в долгие часы бессонной ночи, На ложе, медленно терзаемый тоской, Ты звал обманчивый покой, Вотще смыкая скорбны очи, Покровы жаркие, рыдая, обнимал И сохнул в бешенстве бесплодного желанья, — Поверь, тогда б ты не питал Неблагодарного мечтанья! Нет, нет! в слезах упав к ногам Своей любовницы надменной, Дрожащий, бледный, исступленный, Тогда б воскликнул ты к богам: «Отдайте, боги, мне рассудок омраченный, Возьмите от меня сей образ роковой! Довольно я любил; отдайте мне покой!» Но мрачная любовь и образ незабвенный Остались вечно бы с тобой.