kuhonka

Олег Пащенко

череп и молод

Не хочу, чтобы это была
моя жизнь, мои тридцать пять лет,
потому что я слишком хорош для неё.
Ненавижу! Вот это:
восемь лет, четырнадцать лет,
двадцать два года, тридцать пять лет, —
это, вы знаете, не моё.
Не хочу, чтобы это были мои
воспоминания, я слишком хорош для них.
У меня ясный ум, злые острые зубы.
Я обещал участвовать.
На фуражке моей — череп и молот.
Слов у меня — полон нагрудный карман.
На языке у меня — плесните еще пятьдесят.
Над головой — созвездие Волопаса
сияющее висит.
Не моя чашка чая, не мой кусок мяса.
Я для этого слишком хорош.
Скоро сорок, готовимся,
бегаем по утрам, отжимаемся,
как-то ритмически организуем
свою речь.

Проснулась двадцатисемилетней. Традиционно принимаю подарки стихами — мне будет приятно, если вы пришлёте мне (@kuhelklopf) любое стихотворение, которое вам нравится.

Андрей Сен-Сеньков

инопланетяне

в детстве я знал
что аквариум придумали умные рыбы

это линза через которую
им лучше видно людей и их детей

проще изучать так
чем через морские волны
размывающие точность наблюдений

прошло сорок лет
ученые рыбки по-прежнему беззвучно умирают
уплывают по канализационным трубам
с зашитыми в брюшках
результатами секретных исследований

на родине их хоронят с почестями

в соленой воде

не люби не люби не целуй не целуй никого не веди никогда не веди никуда ты лежишь в коробке ты дрожишь налегке в холода

вот болит вот устал но уста это рот да и тот еще тот еще то говорит еще та пустота и осадок с утра то ли рыба на суше то ли голос в воде не надо не надо не слушай

мы с тобой говорим а сами в воде ртами и носами в воде волосами в воде мы с тобой говорим а сами в песке ртами и носами в песке волосами в песке зарыты в песок по самый висок по самый висок по самый

понял ли ты мою последнюю воду расслышал ли ты ты мой последний песок

обращенный к тебе

Михаил Гронас

Чем дольше не пишу в канал, тем сложнее снова начинать: и стихи нужные не подбираются, и картинки к ним.
Но вот кухоньке исполняется три года, а это стихотворение будет 65-м. Пожалуй, не так уж мало.

Борис Пастернак

Снег идёт, снег идёт.
К белым звёздочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.

Снег идёт, и всё в смятеньи,
Всё пускается в полет, —
Черной лестницы ступени,
Перекрестка поворот.

Снег идёт, снег идёт,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.

Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.

Потому что жизнь не ждёт.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год.

Снег идёт, густой-густой.
В ногу с ним, стопами теми,
В том же темпе, с ленью той
Или с той же быстротой,
Может быть, проходит время?

Может быть, за годом год
Следуют, как снег идёт,
Или как слова в поэме?

Снег идёт, снег идёт,
Снег идёт, и всё в смятеньи:
Убелённый пешеход,
Удивлённые растенья,
Перекрестка поворот.

Марк Стрэнд

Строки зимы


Напомни себе,
пока холодает и слякоть седеет,
что не прекратишь
блуждать и внимать
мелодии прежней, в каком бы пространстве
ты ни был –
под куполом тьмы
или под треснувшей белизной
лунного взора в долине снегов.
Пока холодает этой ночью,
напомни себе
все, что знаешь; напомни, что кроме
мелодий костей, ты ведаешь ноль.
И ты, наконец,
решишься прилечь под пламенем блеклым
созвездий зимы.
А если случится, что больше ты не
умеешь прийти иль вернуться, и что ты теперь
там, где будешь в конце,
напомни себе
сквозь холод, текущий в заливе конечностей,
что там хорошо.

Сильвия Плат

Прошел месяц цветения. Плоды в доме,
Съедены или сгнили. Я — один сплошной рот.
Октябрь — месяц накопления.

В сарае душно, как в животе у мамы:
Старые инструменты, рукоятки, ржавые зубья.
Здесь, среди мертвых голов, я дома.

Дайте, я посижу в цветочном горшке,
Пауки меня не заметят.
Мое сердце — застывшая герань.

Вот бы ветер ушел из легких.
Собачий облик нюхает цветы.
Лепестки растут вверх ногами.
Они трещат, как кусты гортензии.
Меня, прибитую вчера к стропилам,
Утешают гниющие головы,
Которые не спят зимой.

Кочаны голов: пурпурные, как черви, серебристые,
Одетые в уши мулов и шкуры мотыльков,
Но с зелеными сердцами.
Вены их белые, как свиной жир.

О красота потребления!
Оранжевые тыквы безглазы.
Эти залы полны женщин, что мнят себя птицами.
Вот скучная школа. Я корень, камень, совиный катышек.
Мне ничего не снится.

Мама, ты тот самый рот,
В котором я бы стала языком.
Мать непохожести, съешь меня.
Тень дверного проема,
Что пялится на мусорную корзину.

Я сказала, что, наверное, помню это с детства.
Там росли такие огромные цветы,
Пурпурные и красные рты, просто чудесные.

Обручи из стеблей ежевики доводили меня до слез.
Теперь они зажигают меня, как лампочку.
Иногда я неделями ничего не помню.

Шимон Адаф

Мама,
рядом с папой,
зажатая щипцами света.
Тоскует осторожно по утрам.
Детвора разрастается, как сырость в воздухе.

У окна,
я сладострастно наблюдаю за дождем
и сообщаю
о передвиженьях солнца; -
иногда оно, как флюгер, меняет направление полета
птиц и ветра, иногда
ему не удается расколоть тонкую зарю.
Едва звучит мой голос, доносится
издалека, путем великих вод.

Мама рядом с папой,
в клубах пыли,
в брызгах вечеров.
И как это я не нашел
для нашей маленькой жизни
достойных слов.

На выходных приезжала в гости к родителям, хотела написать здесь пост, но не находила слов. Родители продали дом, в котором жили 13 лет, — их первый настоящий дом, большой и красивый. Там всегда шёл нескончаемый ремонт, казалось, что закончить его невозможно, да и незачем. Теперь они будут жить в маленьком милом доме по соседству, в котором ремонт делать негде, да и незачем.
Гири на сердце, которым я не могу найти достойных слов.

Как известно, во вторник начался сентябрь, а я не то что схожу с ума, но устал за лето. А меня преследует другая строчка — приближается осень, какая по счету, приближается осень. Я полюбила это стихотворение, когда приближалась, наверное, моя шестнадцатая осень, а Бродский написал это стихотворение в 1961 году, когда приближалась его двадцать вторая осень.