«Если бы хуй не стоял, Я бы, может быть и не работал, Может быть и вообще никто не работал, Если бы не эта невыносимая жажда Свежей пиздятины.»
https://youtu.be/mfRGk_QdcYo
Режиссёр - Фёдор Локшин
В ролях:
Ксения Руденко
Андрей Каталкин
Оператор - Алексей Ловягин
Пост продакшн - Алексей Ловягин, Фёдор Локшин.
Продюсер - Фёдор Локшин
Иной раз пью до без памяти. Просыпаюсь сложный, колючий, истинный мудак. Ползу умыться, таю, каюсь. Зеркало не прощает. Ненавижу собственную морду, дерусь с занавеской у ванны. Лишь унитаз не может меня оскорбить.
А дома бардак. Разбиты стаканы, рубашки в крови, тумбочка не в той позе, что я хочу. Кровать вся измята, противна, сложна. На балконе окурки, за окном сплошные придурки. Патриаршие. Хочу полить их водой, чтобы люди пришли в себя. Но людей тут и не доищешься. Желаю каши. Не на кокосовом. На хуесосовом. На обычном. Я русский мужик.
Напялю тельняшку и треники с эмблемой кастета. Кеды Converse с сердечком, чтобы консьерж от вида не блеванул. Украшаю себя ролексом и браслетами. Мажу рожу непонять чем. Думаю про актрис, немного дрочу на дорогу. Куда пойти?
В «Уильямсе» сплошные бляди. В них из хорошего разве что ноги, длинные и шелковые, как надгробная вуаль. Постоянные мудаки: бизнесмены, инвесторы, потребители валютных шалав. Я пью свежевыжатый сок и продаю душу девице напротив. Она, жестокая, кокетничает, но воротит нос. Смотрю на руки, что она вскоре будет целовать. Длинные ровные пальцы. Красиво.
Ползу в храм. Батюшка толстый, напыщенный, но живой. Ставлю свечи, молюсь, не смеюсь. Я истинно верую в Бога, как многие верят в баланс, йогу, астрологию и говно. Господь смотрит на меня с потолка, лелеет и любит как сына. Я обнимаюсь, каюсь, люблю в ответ. Я с Богом накоротке.
Дальше пьянство. В доме литераторов подают водку, а в Selfie апероль. Хочется жрать через силу, давлюсь борщом и сашими. Неожиданно люблю, жалею себя. Плачу. Слёзы падают не тельняшку, пятятся и бегут в сердца баб. Бабы вокруг хороши, с одной из них стремлюсь в туалет. Пожалуй, она чья-то жена. Похуй.
Ухожу, в бреду бреду к посольству врагов. Напротив штатов продают американские сиги. Беру, радуюсь, курю. Звоню дружку, опальному артисту - он у сладких девиц. Еду, ломлюсь в дверь - не берут. Пожарная лестница, пятый этаж, окно. Я чуть не ебнулся, но уже ебанулся.
Пью, ем, потребляю. Зачем-то трахаюсь в гостях. Играю с котом - упитанный и потешный. Глаза до того хороши, будто выпил джин-тоник. Не у баб. У кота. Впрочем, бабы терпимы - юные и блестящие. Хочу сожрать их как сувенир. Смеюсь, шучу, хохочу. Убываю.
На Чистых лежат бомжи. Я обнимаю каждого, чтобы спасти душу. Просят монет, я скрываю купюры. Старуха узнала меня и мечет хуйню о войне. Я гордый, держусь и мужаюсь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. В животе заводится крот и жрёт меня вплоть до сердца.
К ночи брожу, восхищаюсь джазом. Жру настойки в саду «Эрмитаж», там кругом знакомые рожи. Отребье, скотины, артисты. Целуемся с каждым. Проливается джин. Начинается дождь.
Я тащусь к дому, не видя блядей и людей. На Мерзляковском чуть не сбивает машина - водитель отборный мудак. В переходе у Интерконтиненталя требуют мелочь. В Нуре дают чуть бухнуть. У ТЮЗа не видно детей. В Козихинском всюду дружки, которых и вовсе не хочется видеть. На Спиридоньевском дом и элитное белье Petra.
Дома вязко, тоскливо, но вкусно. Я пью из бутылки и ставлю винил. Танцую, чуть падаю, бьюсь головой о любовь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. И вновь, вновь, вновь. Целую руку, жру клубнику и плачу. От счастья.
О, жизнь, ты прекрасна,
О, жизнь, ты прекрасна вполне.
Бываешь немного опасна. О-е.
Возьми мое сердце,
Храни, вспоминай обо мне,
Поверь мне, что все не напрасно.
Верхом на звезде, над лесом, рекой,
Потерян навсегда покой.
Верхом на звезде, Mi torno diabolo esta.
Билет в один конец — весна.
Москва дулась, ревела дождём и осыпала блёстками молний. Люди врассыпную хоронились по домам, кабакам, борделям и лазаретам. Стихия явилась шедевром Моцарта и прозорливые мира сего оказались в Большом. Красноярские гости давали миру свой взгляд на «Дон Жуан».
Зал наполнялся резво как бокал игристого вина. Вот слушатели опер всех ждут свой «наркотик» у партера. Девицы в разных платьях на показ, что сами как произведения искусства. Мужи в костюмах, губернатор северного края, сенатор, что Поправки сочинил. Здесь все казались мне близки, я чувствовал себя в палитре жизни. Программки удивляли красотой - святой художник смастерил всех персонажей в яркий цвет. Полотна закрывали сцену, оркестр в предвкушении молчал. Мир замер. Началось.
Явился Моцарт из глубин, сопровождая звуком Лепорелло. Лакей потешный ожидал, пока хозяин совершит дурное. А вот и Анна, цветок в объятьях сердцееда. Сам Дон Жуан красив, а голос, будто ангелы в суровости поют. И с каждой нотой проявлялся сам Мольер, что нам комедию явил. Хотелось плакать, а потом смеяться - веселью труп мешал, который слёг в начале сего действа.
А как Джованни ел сердца - со вкусом, толком, расстановкой. Я в нём узрел себя и воображал, как голосом маню девиц на Патриарших. Но петь дано не всем, хоть пить позволено любому. Со смехом нам явился список «покорённых» дам - от юга Франции до испанских спален. Хотел и я иметь столь много женщин, но предчувствовал к концу души Жуана разрушенье.
Здесь каждый пел по нотам, как великий метр, чьим именем назвали гостевой театр. Звезда эстрады Хворостовский был бы горд Эльвирой, Мазетто и Церлиной. Да что там, все певцы не уступали москвичам. И кто был знал, что на другом конце страны такие голоса! И почему явили их столице лишь сейчас?
Конец комедии по принципу трагичен. Джованни жертвой пал от собственных грехов. Не отказавшись от «любви» и блуда, стал примером он для сотен поколений. «Смеяться кончишь ты этой же ночью» - сказала статуя любовнику, свершая справедливость. Любовник пал, артисты спели, занавес их скрыл. По залу разлетелись крики «Браво!».
Овациям сегодня не было пределы. Цветы летели, падали, ложились у ног тех, кто сделал вечер сей незабываемым. Как будто Моцарт сам руководил оркестром - настолько тонкий и пронзительный комедии был звук. Рукоплескали все, гордился губернатор. В улыбках расплылись и платья, и штаны.
Покинул зал я сквозь буфет, чтоб душу успокоить. Мораль чуть уяснив, держал к девицам путь. Но не утехам посвятил остатки тьмы ночной, а искренней любви - в саду с влюблённой и красивой обнимался. Порой, большое чувство чуть вкуснее всех грехов. Грехи же тоже хороши, но их конец известен. Об этом рассказал нам Дон Жуан.