Иной раз пью до без памяти. Просыпаюсь сложный, колючий, истинный мудак. Ползу умыться, таю, каюсь. Зеркало не прощает. Ненавижу собственную морду, дерусь с занавеской у ванны. Лишь унитаз не может меня оскорбить. А дома бардак. Разбиты стаканы, рубашки в крови, тумбочка не в той позе, что я хочу. Кровать вся измята, противна, сложна. На балконе окурки, за окном сплошные придурки. Патриаршие. Хочу полить их водой, чтобы люди пришли в себя. Но людей тут и не доищешься. Желаю каши. Не на кокосовом. На хуесосовом. На обычном. Я русский мужик. Напялю тельняшку и треники с эмблемой кастета. Кеды Converse с сердечком, чтобы консьерж от вида не блеванул. Украшаю себя ролексом и браслетами. Мажу рожу непонять чем. Думаю про актрис, немного дрочу на дорогу. Куда пойти? В «Уильямсе» сплошные бляди. В них из хорошего разве что ноги, длинные и шелковые, как надгробная вуаль. Постоянные мудаки: бизнесмены, инвесторы, потребители валютных шалав. Я пью свежевыжатый сок и продаю душу девице напротив. Она, жестокая, кокетничает, но воротит нос. Смотрю на руки, что она вскоре будет целовать. Длинные ровные пальцы. Красиво. Ползу в храм. Батюшка толстый, напыщенный, но живой. Ставлю свечи, молюсь, не смеюсь. Я истинно верую в Бога, как многие верят в баланс, йогу, астрологию и говно. Господь смотрит на меня с потолка, лелеет и любит как сына. Я обнимаюсь, каюсь, люблю в ответ. Я с Богом накоротке. Дальше пьянство. В доме литераторов подают водку, а в Selfie апероль. Хочется жрать через силу, давлюсь борщом и сашими. Неожиданно люблю, жалею себя. Плачу. Слёзы падают не тельняшку, пятятся и бегут в сердца баб. Бабы вокруг хороши, с одной из них стремлюсь в туалет. Пожалуй, она чья-то жена. Похуй. Ухожу, в бреду бреду к посольству врагов. Напротив штатов продают американские сиги. Беру, радуюсь, курю. Звоню дружку, опальному артисту - он у сладких девиц. Еду, ломлюсь в дверь - не берут. Пожарная лестница, пятый этаж, окно. Я чуть не ебнулся, но уже ебанулся. Пью, ем, потребляю. Зачем-то трахаюсь в гостях. Играю с котом - упитанный и потешный. Глаза до того хороши, будто выпил джин-тоник. Не у баб. У кота. Впрочем, бабы терпимы - юные и блестящие. Хочу сожрать их как сувенир. Смеюсь, шучу, хохочу. Убываю. На Чистых лежат бомжи. Я обнимаю каждого, чтобы спасти душу. Просят монет, я скрываю купюры. Старуха узнала меня и мечет хуйню о войне. Я гордый, держусь и мужаюсь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. В животе заводится крот и жрёт меня вплоть до сердца. К ночи брожу, восхищаюсь джазом. Жру настойки в саду «Эрмитаж», там кругом знакомые рожи. Отребье, скотины, артисты. Целуемся с каждым. Проливается джин. Начинается дождь. Я тащусь к дому, не видя блядей и людей. На Мерзляковском чуть не сбивает машина - водитель отборный мудак. В переходе у Интерконтиненталя требуют мелочь. В Нуре дают чуть бухнуть. У ТЮЗа не видно детей. В Козихинском всюду дружки, которых и вовсе не хочется видеть. На Спиридоньевском дом и элитное белье Petra. Дома вязко, тоскливо, но вкусно. Я пью из бутылки и ставлю винил. Танцую, чуть падаю, бьюсь головой о любовь. Вспоминаю актрису, любимую, классную. Голубоглазое чудо в оправе из чёрных волос. И губы со вкусом клубники. И вновь, вновь, вновь. Целую руку, жру клубнику и плачу. От счастья. О, жизнь, ты прекрасна, О, жизнь, ты прекрасна вполне. Бываешь немного опасна. О-е. Возьми мое сердце, Храни, вспоминай обо мне, Поверь мне, что все не напрасно. Верхом на звезде, над лесом, рекой, Потерян навсегда покой. Верхом на звезде, Mi torno diabolo esta. Билет в один конец — весна.