Усы Тарковского

Зачем писать о кино после Бучи Все мы пережили гнев, ужас, отчаяние и боль, когда узнали о преступлениях российских оккупантов в захваченных городах. Такая уютная Буча с ее потешной чисто по-гоголевски топонимикой стала символом геноцида украинцев. Оккупанты не просто пытают и убивают мирных жителей, насилуют женщин, расстреливают больницы и машины скорой помощи. Своей дикой и бессмысленной резней в Ирпене и Буче, уничтожением Харькова они наносят удары по нашей культуре, которая создавалась в этих городах. Война с Россией – это война с варварами. Известное выражение Теодора Адорно о том, что писать стихи после Освенцима – это варварство, сегодня, после Бучи, очевидно вспоминается не только мне, но и любому украинцу творческой профессии. Не только поэтам, но и всем прочим людям искусства, которые по тем или иным причинам не могут сейчас сражаться с оружием в руках. Им остается их главное оружие: слова, образы, идеи, цвета, гармонии. Одна из трактовок мысли Адорно объясняет, что после Освенцима можно писать только об Освенциме. Очевидно, после Бучи невозможно писать ни о чем другом. Только о войне. Мы живем в историческое время, на переломе эпох, так что задача художника сегодня – фиксировать эти переломы, описывать исторические события, свидетелями которых стали. Эти художественные свидетельства не дадут забыть страшные преступления оккупантов и позволят изжить не менее страшную травму, полученную каждым из нас. Помогут найти новые смыслы и надежды посреди обломков привычного мира. Моя позиция в этом процессе как кинокритика наиболее уязвима. Какое, в самом деле, может быть кино, какие, к чертовой матери, сериалы после кадров из Бучи? Какой хоррор может сравниться с реальностью массовых захоронений безвинно замученных до смерти людей? У кого хватит духу смотреть военный фильм под звуки тревожных сирен и каннонады? Но я все равно буду писать о кино и впредь, причем объяснение у меня исключительно эгоистическое – новые кинотексты станут для меня личной терапией. Когда я смотрел на все эти страшные фотографии, внезапно ощутил себя персонажем кортасаровского рассказа «Слюни дьявола». В одном из убитых я вдруг увидел себя самого – полного, наголо обритого мужчину средних лет, с татуировкой на предплечье. Конечно же, на внимательный взгляд этим сходство и ограничилось, но те несколько секунд ужаса я буду помнить всю жизнь. Снова и снова возвращаясь мысленно к этому случаю, я понял: в каком-то смысле я умер вместе с этими людьми, часть моей души осталась там, в бучанской земле и, возможно, навсегда. И если я не вернусь к своей работе кинокритика (забросив с началом войны заметки о Ван Вармердаме, ни строчки о кино больше не написал, не смог), вряд ли когда-нибудь обрету душевный покой. Возможность снова радоваться простым вещам, как до войны, навсегда разделившей наши жизни на до и на после. Но такой же терапией мои тексты могут быть и для читателей. Ведь задача кинокритика заключается в том, чтобы прочертить самую короткую прямую между фильмом и зрителем, которому этот фильм адресован. А фильм, по Хичкоку – это сама жизнь, с которой смыли, как эмульсию с кинопленки, пятна скуки. Великий обманщик, кино дает людям утешение в горе, надежду в беде, иллюзию других возможностей, хотя бы на два часа. Но не стоит думать, что я оправдываю эскапизм. Я не призываю забыться в сладких киногрезах, спрятаться за ними от ужасов войны и вызовов нового времени, которое, как я уверен, наступит после нашей победы. Эстетика лечит душу. А эстетика кино, с одной стороны, как искусства синтетического (стало быть, обладающего усиленным воздействием на зрителя благодаря синергии нескольких видов искусств), а с другой – как искусства одного из самых массовых, которое обращается при этом напрямую к личному опыту каждого, несет наиболее мощный терапевтический заряд. Так что писать о кино после Бучи – это не варварство. Это попытки вернуть частички наших душ, отмерших после нашествия варваров.

Пришло время вернуться. Почему я принял такое решение, попытаюсь объяснить в следующем посте.

Время для кино еще не пришло. Но скоро, скоро

Прекрасная Вера Фармига с нами!

Так странно сейчас вспоминать все наши прогулки Пейзажной аллеей, где пока ещё полных и силы, и крови людей не отпевают сирены. Не из книжек сирены, а ПВО ВСУ Украины. Когда после обстрела, лишь эхо осядет по оглохшим углам нашего бомбо- убежища пылью, мы смеемся и плачем, и шепчем: «Мы живы, мы живы!» Это судороги когда-то великой культуры. Мы при- слушиваемся сегодня к барабанному грохоту пушек – словно в начале марша из «Любови к трем апель- синам». Вчера я спросил себя: что изменилось бы, если тот, кто запускает по мне ракеты, тоже любит Прокофьева? Но я не нашел ответа. А сегодня уже безразлично. Навыками военного времени обрастаешь, как боро- дой. Привыкаешь мгновенно: и креститься на гром, и ложиться не раздеваясь. (Мне заранее стыдно, если найдут поутру в труселях.) И прощаться с родными по вечерам в Telegram’е, и к утренней перекличке с друзьями, и держать под рукой чемоданчик с лекар- ствами, документами, прочим говном – и с рукопися- ми, само сабом. Но я верю, ещё поживем, я не против совсем – в чем сейчас нихуя не стесняюсь признаться. И пройдемся ещё по Пейзажной аллее, зайдём в «Капитан», где пропустим по сто, а возможно, по двести. И вполне может быть, Бог войны пощадит и Андреевский спуск, и Большую Житомирскую мы отыщем с тобой на на- бившем оскомину месте. Все останется точно таким же, как прежде – намоленным и любимым. Только мы уже будем другими.

Когда российские ракеты бомбят наши города, не до кинокритики. Я обязательно продолжу проект, когда мы победим - еще один стимул дожить до нашей Победы. А пока пусть здесь повисят стихи. Вот эти)

"Это всего лишь второй фильм режиссера Олега Сенцова, который долгое время воспринимался, в первую очередь, как политическая фигура – после того, как уроженец Севастополя Сенцов был приговорен в России к двадцатилетнему сроку заключения по обвинению в организации террористического акта. Явное политическое дело украинского режиссера вызвало возмущение мирового киносообщества (его поддержали такие величины, как Педро Альмодовар, Аки Каурисмяки и Бела Тарр). В самой России освободить режиссера требовали такие полярные фигуры, как Александр Сокуров и Никита Михалков. Сенцов не мог не понимать, что после возвращения из якутского лагеря его следующая режиссерская работа окажется на пике внимания. Так что стоит учесть, что недоумение от фильма «Носорог» можно объяснить также завышенными ожиданиями. Чуда не случилось: новый фильм Сенцова «болеет» всеми детскими болезнями молодого украинского кино, которое переживает пока что период дебютов и все еще находится в поисках собственного оригинального киноязыка. «Носорог» должен был выйти на экраны еще десять лет назад, до осуждения Сенцова, но фильм в определённом смысле так и остался в том времени. Это история деревенского хулигана, который проделывает в девяностые годы типичный путь бандита: сколачивает свою «бригаду», ведет криминальные войны с другими «бригадами», «поднимается» и в один день теряет все. В фильме есть несколько ярких, запоминающихся сцен – например, очень эффектный пролог, в котором рассказывается история взросления героя, как будто снятая одним кадром. Или сцена на стрельбище под детскую песенку про друзей («что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной»), в которой бандиты с автоматами выглядят резвящимися великовозрастными детьми, играющими в войнушку, которая в будущем обернется форменной гражданской войной. Но недостатков, к сожалению, больше. В первую очередь, проблема в главном герое в исполнении непрофессионального актера, бойца «Азова» и политического активиста Сергея Филимонова. Казалось бы, «Носорог» формально вписывается в традиции криминального жанра, в чем нас должны убедить «пасхалочки» в диапазоне от «Клана Сопрано» до фильмов Алексея Балабанова. Но главный герой не способен вызвать у зрителя ни симпатии, ни тем более сочувствия – он тупой агрессивный отморозок, лишенный малейшего шарма Пола Муни или Аль Пачино, сыгравших похожий «дикий» типаж в обоих «Лицах со шрамом». Второй ошибкой создателей фильма кажется то, что «Носорог», и без того слишком условный для криминального фильма (мы не знаем почти ничего о преступном бизнесе главного героя, не понимаем интриги в его противостоянии с другими гангстерами, одного из которых играет культовый киевский писатель Владимир «Адольфыч» Нестеренко) в финале выруливает на кривую дорожку притчи. Но по факту «Носорог» ничего не говорит ни о людях, ни о времени, хотя лично я надеялся на рефлексию относительно пресловутых девяностых. На выходе нехитрая мораль сей басни такова, что быть бандитом плохо, а людей убивать еще хуже. От режиссера, который поднял такую важную, большую тему и сам получил опыт противостояния с репрессивной государственной машиной, поневоле ожидаешь большего". Другие мнения о фильме можно прочитать здесь.

Написал про «Носорога» для сайта «Сегодня»:

Слушаем сегодня, к старту украинского проката, в нашей словной рубрике #ost)

Написал для сайта Kinowar о фильмах Алекса Ван Вармердама.

Впихнул в себя с энной попытки «Купе номер шесть». Понимаю успех этого плохо сделанного, но довольно-таки обаятельного кино. (Хотя в реальной жизни от такого пацанчика Лёхи зрители шарахались бы: только представьте себе провести с подобным человеком несколько суток в одном купе.) Собственно, вот это грубоватое обаяние фильма, его душноватая «душевность» и подкупают – но не настолько же, чтобы «Купе номер шесть» получил «Гран-при» в Каннах. Куда хуже простецкая, небрежная режиссура. В дебютном «Счастливом дне Олли Мяки» Юхо Куосманен соединил, казалось бы, несочетаемые элементы: псевдодокументальную, как в ТВ-репортаже, манеру съемки (к сожалению, так сейчас снимается большинство фильмов, которые я видел) с элегантной ч/б картинкой. Это давало странноватый эффект вневременности истории, а вкупе с теплыми, по-человечески добрыми интонациями фильма даже показалось, что в кино пришел новый Аки Каурисмяки. И правда показалось, Куосманен попроще будет.

Вот это новость!

Все это напоминает затянувшуюся шутку, но ради Ани Тэйлор-Джой придется посмотреть)

По обновленным данным премьера шестого (и финального) сезона "Острых козырьков" состоится 27 февраля.

В отличие от худосочного Тома Круза, сыгравшего роль армейского копа Джека Ричера в двух полнометражных экранизациях, Алан Ричсон по своим физическим данным куда как ближе персонажу романов Ли Чайлда, который с одинаковой легкостью проводит сложное расследование и «мочит» врагов. Насчет врагов и правда вышло довольно-таки эффектно, но имитировать мозговую деятельность у Тома Круза получалось все-таки достовернее. Впрочем, на такие вещи довольно скоро перестаешь обращать внимание. Даже если знаешь интригу наперед (в первом сезоне экранизирована самая первая книга Чайлда в серии о Джеке Ричере), сериал сделан очень увлекательно и динамично: тот нечастый случай, когда я досмотрел сезон до конца. К слову, буквально через пару дней после премьеры стало известно, что «Джека Ричера» продлили на второй сезон. Остается надеяться, что он окажется не хуже первого.

«Джек Ричер» стал подарком для всех, кто любит старые добрые маскулинные боевики из восьмидесятых, в которых невозмутимые одиночки брали нелегкое дело вершить справедливость в свои накачанные руки. И никаких тебе детских травм: настоящий герой, конечно же, знает богатое слово «фрустрация», но не ведает сомнений.

Вот так новость!

Шестой (и финальный) сезон "Лучше звоните Солу" стартует 18 апреля.