«Просветитель» на «Горьком»: чтобы разобраться в современной физике, нужно забыть о такой архаичной категории, как «здравый смысл», и усвоить, что в мире нет ничего реального. Книга Карло Ровелли или поможет вам в этом, или окончательно сведет с ума.
Сборник рассказов современных российских авторов и авторок «Любовь во время карантина» рассказывает, как пандемия переформатирует отношения людей с близкими. Впечатлениями от умышленно оптимистической книги делится Оксана Васякина.
О том, почему знакомство с Достоевским следует начинать с «Братьев Карамазовых», чем необычен этот роман и как в нем описывается путь к спасению человечества, в интервью «Горькому» рассказала ведущий российский достоевист Татьяна Касаткина.
«Но человек не так устроен, говорит Достоевский. Другой — это не существо, занимающее (отнимающее у нас) территорию, которая могла бы быть нашей. Другой — это существо, которое впервые предоставляет нам ту территорию, которой у нас и у мира без него не было бы — территорию своей личности».
С подачи Игоря Караулова русские критики снова спорят о границах политического в поэзии, Кирилл Кобрин защищает Гомера от cancel culture, а в США пресса обсуждает выступление Аманды Горман на инаугурации Байдена. Лев Оборин — о главном в книжном интернете.
Вина или ответственность: что должен испытывать народ с тяжелым прошлым, чтобы наконец начать строить свое будущее? Об этом — в беседе Ирины Прохоровой с Николаем Эппле и Екатериной Шульман.
Что делал автор «Имени розы», когда ему надо было найти книгу в своей библиотеке, насчитывающей 30 тысяч томов? Правильно, отправлялся в небольшое путешествие по собственному дому, причем точно знал, куда идти.
Как Ленин шокировал обитателей тихой Швейцарии призывами немедленно вооружить рабочих и перестрелять «плаксивых буржуа». Об этом — в отрывке из книги Кэтрин Мерридейл.
«С полицейской фотографии 1895 года на нас смотрит презрительное, малосимпатичное лицо молодого человека с брезгливостью во взгляде. По словам Ариадны Тырковой, жены журналиста Гарольда Уильямса, глаза у Ленина были „волчьи, злые“. Но лицо его притягивало и каждого заставляло взглянуть на него еще раз».
«Просветитель» на «Горьком»: механику общественных отношений проще постичь, если оперировать цифрами. Осознавать себя строчкой в статистических таблицах неприятно, но надо потерпеть — в случае с книгой «Человеческие сети» это абсолютно оправданно.
Вышло исследование связи месмеризма и Великой французской революции, а также первое за 97 лет переиздание главного труда философа театра Николая Евреинова. Эти и другие новинки недели — в обзоре Ивана Напреенко.
«Если к качествам козла принадлежит резвость, любовь к прыжкам, скачкам и т. п., значит, трагедия и комедия возникли из плясок, а при постулировании ритма и воспевания бога-козла, — из хора (обозначавшего в первоначальном смысле просто „место для пляски“). Если во имя бога-козла вначале человек, а затем животное — козел удалялся (изгонялся), нагруженный „грехами“ (бедами) далеко от „очищенной“ им общины, — значит, в основании трагедии 1) лежит обряд πομπη с козлом, которого далеко провожают, 2) блюдется традиция убиения жертвы за сценой, вдали от зрителей, 3) герой театральной драмы должен быть жертвой, несущей „трагическую вину“ (буквально: козлиную вину) и т. д.»
Дикий простор, лазанье по деревьям, комнаты идей и призрачные многоэтажки: читайте и смотрите наш экспериментальный материал про «Антиравинагар» Романа Михайлова — психоделическо-аналитические видеокомментарии с расшифровками.
Автор «Культуры Два» Владимир Паперный написал роман «Архив Шульца», который скоро выйдет в Редакции Елены Шубиной. С разрешения издательства публикуем отрывок из предстоящей книги.
Одним из двух авторов книги «Удаленно», осмысляющей опыт первой волны пандемии, стал анонимный создатель популярного телеграм-канала «ГОВОРИТ ВАФИН». О необычном эксперименте по совмещению актуальной повестки и книжного формата — в нашем материале.
Альфред Хейдок прожил почти сто лет, которых хватило бы на пять-шесть обычных жизней. Подробно об этом удивительном человеке, писателе, солдате и мистике — в очерке Ивана Шульца.
«За месяц до смерти у него спросили, счастлив ли он. Писатель ответил: „Безусловно. Это не значит, что жизнь была легкая. Жизнь была трудная, опасная. Но я считаю себя счастливым человеком, потому что я встретил Николая Константиновича Рериха“».
В своей книге «Чахотка» историк Ульрике Мозер прослеживает историю того, как одна болезнь в разные эпохи влияла на культуру и повседневность немецкого общества. «Горький» публикует отрывок о том, чем туберкулез восхищал декадентов.
«Сверхчувственный декаданс смаковал меланхолию преходящего бытия, легкое прикосновение смерти, не ее физиологические признаки. Фам фражиль не умирает в муках, она тихо отцветает, как прекрасный цветок, угасает, как свеча, медленно чахнет. Декаденты не пытались, как прерафаэлиты, идеализировать женщину в ее потусторонности после смерти, они подчеркивали хрупкость и близкий конец женского существа».
«Просветитель» на «Горьком». Наша культура пропитана болью, и множество явлений и феноменов, будь то война или психоделическая революция, так или иначе с ней связаны. Но знаем мы о ней не так уж много. Чтобы узнать больше, нужно обратиться к доктору.
Как кино России и Америки еще недавно изображало бывших противников по холодной войне? Есть ли нечто общее у таких фильмов, как «Шакал» и «Брат-2»? На эти и другие вопросы отвечает книга Елены и Боженны Гощило «Выцветание красного». О ней — наш материал.
Как либеральная Британия опередила тоталитарные режимы, создав первые концлагеря. Об этом — в отрывке из статьи Айдана Форта, вошедшей в сборник «Феномен ГУЛАГа».
«Очевидно, что британские каторжные лагеря и временные лагеря для зараженных чумой или голодающих имеют ряд важных различий, пусть все они и мотивировались одними глубинными установками. Аналогичным образом различались и условия пребывания в ГУЛАГе в зависимости от времени и места: при Ленине или Сталине, на каторжных работах в Сибири или в какой-то обычной исправительной колонии, и так далее. То же относится и к нацистской Германии: лагерная система 1933–1938 годов предложит куда более щедрый материал для сравнительного анализа, чем газовые камеры в Освенциме, ставшие скорее радикальным примером обширной системы немецких лагерей, нежели ее нормой. Сама история требует, чтобы мы с особым вниманием проходили каждый ее поворот и перекресток; но историк и сам постоянно рискует оказаться в незавидном положении не узнавшего типичный для разных исторических путей поворот».