Вычитала. Страница 2
4539
@forgetenotreads
Канал «Вычитала» опирается на вычитанное (в книгах и статьях) — но этим не ограничивается. Ключевые слова: литература, уважение к разнообразию мира, самоисследование, Петербург, самоирония.
-
Вычитала
Обсуждаем в чатике, поразитесь и вы. Исторически пиво вовсе не маскулинный напиток: -
Вычитала
As factories opened in the big U.S. cities, in the late 19th and early 20th centuries, young men and women left their extended families to chase the American dream. These young people married as soon as they could. A young man on a farm might wait until 26 to get married; in the lonely city, men married at 22 or 23. From 1890 to 1960, the average age of first marriage dropped by 3.6 years for men and 2.2 years for women. The families they started were nuclear families. The decline of multigenerational cohabiting families exactly mirrors the decline in farm employment. Children were no longer raised to assume economic roles—they were raised so that at adolescence they could fly from the nest, become independent, and seek partners of their own. They were raised not for embeddedness but for autonomy. By the 1920s, the nuclear family with a male breadwinner had replaced the corporate family as the dominant family form. By 1960, 77.5 percent of all children were living with their two parents, who were married, and apart from their extended family. For a time, it all seemed to work. From 1950 to 1965, divorce rates dropped, fertility rates rose, and the American nuclear family seemed to be in wonderful shape. And most people seemed prosperous and happy. In these years, a kind of cult formed around this type of family—what McCall’s, the leading women’s magazine of the day, called “togetherness.” Healthy people lived in two-parent families. In a 1957 survey, more than half of the respondents said that unmarried people were “sick,” “immoral,” or “neurotic.” During this period, a certain family ideal became engraved in our minds: a married couple with 2.5 kids. When we think of the American family, many of us still revert to this ideal. When we have debates about how to strengthen the family, we are thinking of the two-parent nuclear family, with one or two kids, probably living in some detached family home on some suburban street. We take it as the norm, even though this wasn’t the way most humans lived during the tens of thousands of years before 1950, and it isn’t the way most humans have lived during the 55 years since 1965. Today, only a minority of American households are traditional two-parent nuclear families and only one-third of American individuals live in this kind of family. That 1950–65 window was not normal. It was a freakish historical moment when all of society conspired, wittingly and not, to obscure the essential fragility of the nuclear family. Eli Finkel, a psychologist and marriage scholar at Northwestern University, has argued that since the 1960s, the dominant family culture has been the “self-expressive marriage.” “Americans,” he has written, “now look to marriage increasingly for self-discovery, self-esteem and personal growth.” Marriage, according to the sociologists Kathryn Edin and Maria Kefalas, “is no longer primarily about childbearing and childrearing. Now marriage is primarily about adult fulfillment.” www.theatlantic.com/magazin…e/605536 #некниги -
Вычитала
Из статьи Дэвида Брукса «The Nuclear Family Was a Mistake»: If you want to summarize the changes in family structure over the past century, the truest thing to say is this: We’ve made life freer for individuals and more unstable for families. We’ve made life better for adults but worse for children. We’ve moved from big, interconnected, and extended families, which helped protect the most vulnerable people in society from the shocks of life, to smaller, detached nuclear families (a married couple and their children), which give the most privileged people in society room to maximize their talents and expand their options. The shift from bigger and interconnected extended families to smaller and detached nuclear families ultimately led to a familial system that liberates the rich and ravages the working-class and the poor. According to Steven Ruggles, professor of history and population studies at the University of Minnesota, in 1800, 90 percent of American families were “corporate families”—social units organized around a family business. Until 1850, roughly three-quarters of Americans older than 65 lived with their kids and grandkids. Nuclear families existed, but they were surrounded by extended or corporate families. Extended families have resilience. An extended family is one or more families in a supporting web. Your spouse and children come first, but there are also cousins, in-laws, grandparents—a complex web of relationships among, say, seven, 10, or 20 people. If a mother dies, siblings, uncles, aunts, and grandparents are there to step in. If a relationship between a father and a child ruptures, others can fill the breach. Extended families have more people to share the unexpected burdens—when a kid gets sick in the middle of the day or when an adult unexpectedly loses a job. A detached nuclear family, by contrast, is an intense set of relationships among, say, four people. If one relationship breaks, there are no shock absorbers. In a nuclear family, the end of the marriage means the end of the family as it was previously understood. But while extended families have strengths, they can also be exhausting and stifling. They allow little privacy; you are forced to be in daily intimate contact with people you didn’t choose. There’s more stability but less mobility. Family bonds are thicker, but individual choice is diminished. You have less space to make your own way in life. In the Victorian era, families were patriarchal, favoring men in general and first-born sons in particular. -
Реклама
-
Вычитала
Когда меня спрашивают: ну ты же интровертка, почему ты пришла на событие Х и была там бодра, общительна и активна? — я отвечаю, что 1) это событие было у меня в плане как минимум за неделю и я готовилась, распределяя свои силы, и понимала, зачем я это делаю — а спонтанно «через часок» в большую компанию я не пойду, мне энергетически «не на что» 2) после социальной встречи с несколькими людьми мне нужно будет несколько дней помолчать и полежать 3) если я не готова социализироваться, то в принципе никуда не пойду, зачем мне страдать и терять силы? А если я хотела прийти и пришла, то возьму там максимум для себя, чтобы «отбить» эмоциональные растраты. -
Вычитала
В последнее время всё чаще к слову приходится цитата, которую опубликовали в январе в @justakindreminder: Парадоксальная идея из недавнего подкаста известного нейробиолога Эндрю Хубермана Science of Social Bonding in Family, Friendship & Romantic Love. Мы привыкли думать, что экстраверты получают больше удовольствия от общения, чем интроверты. На самом деле все наоборот. «Как показывают нейровизуальные исследования, у интровертов при социальном взаимодействии вырабатывается больше дофамина, чем у экстравертов, поэтому для удовлетворения им достаточно коротких, редких и интенсивных социальных контактов. У экстравертов дофаминовый эффект слабее и быстротечнее, они получают меньше удовлетворения от каждого социального взаимодействия, поэтому для насыщения им нужно общаться гораздо чаще». Так что самый разговорчивый гость на новогодней вечеринке — это скорее всего интроверт, который сейчас зарядится дофамином для поддержания социального гомеостаза до следующего праздника. А молчаливый человек на диване — экстраверт, который пользуется любой возможностью побыть среди людей, чтобы ослабить постоянный социальный голод. (источник: Science of Social Bonding in Family, Friendship & Romantic Love | Huberman Lab Podcast 51) #некниги -
Вычитала
Спустя несколько недель Spotify перепродает µTorrent компании BitTorrent, Inc. Прибыль идет на финансирование деятельности стриминговой компании. В последующие годы доля Людвига Стригеуса в Spotify будет размываться — появятся и новые инвесторы. Но когда через 12 лет компания выйдет на биржу, станет ясно, что решение, которое Людвиг Стригеус принял в 2006-м, сделало его миллиардером. Даниэль Эк и Мартин Лорентсон объясняют инвесторам, что намерены создать легальную торрент-платформу для музыки и, возможно, видео. Сервис должен быть бесплатным, поскольку только так можно справиться с пиратами. Очевидно, что продукт — это главное. Требования Даниэля Эка к Андреасу Эну однозначны. Музыкальный плеер Spotify просто обязан быть быстрым, как молния. Он ни в коем случае не должен зависать, как многие другие современные плееры. Пусть музыка течет, как вода из крана. На Риддаргатан не признают задержек из-за «буферизации». «Ждать не круто» — гласит слоган одной из первых версий сайта. Плеер основан на торрент-технологии. Слушателю помогают загружать музыку: небольшие фрагменты каждой композиции плеер берет с «соседних» компьютеров в сети. Так Spotify перекладывает бремя трансляции на самих слушателей. В отличие от The Pirate Bay, Spotify планирует делиться доходами от рекламы с исполнителями и звукозаписывающими компаниями. Но клиенты ничего платить не должны. «Наш сервис существует за счет рекламы, поэтому он бесплатный», — говорится на сайте задолго до запуска собственно сервиса. #книги -
Вычитала
Свен Карлcсон, Юнас Лейонхуфвуд, «Против гигантов. Как Spotify подвинул Apple и изменил музыкальную индустрию»: Главного на тот момент торрент-эксперта Швеции зовут Людвиг Стригеус. Это 25-летний хакер-самоучка, который в одиночку создал µTorrent, один из наиболее популярных торрент-клиентов в мире. Легкий, как перышко, клиент (не случайно его название правильно читается «Микроторрент», от первой буквы греческого алфавита «мю», с которой начинается «микро-») используется для быстрого скачивания файлов через торрент-трекеры вроде The Pirate Bay. Даниэль Эк и Мартин Лорентсон быстро понимают, что Людде, как все называют Людвига, станет ключевой фигурой для их проекта. Мартину удается организовать встречу с Людде через своего старого знакомого из Буроса Никласа Иварссона, преуспевающего бизнесмена с обширными связями. Никлас Иварссон — директор европейского департамента ATI, компании, торгующей программным обеспечением для автомобильной промышленности. Как раз по работе он и познакомился с Людде. Никлас восхищается талантом молодого программиста, который легко анализирует любой чужой код и с ходу пишет собственные программы. Еще в детстве Людвиг Стригеус разбирал всевозможные устройства, чтобы посмотреть, как они работают. Его мать любит рассказывать: еще дошкольником он успел починить посудомоечную машину до прихода ремонтника. Но однажды родители заметили, что у мальчика что-то не так с ногами. Врачи поставили диагноз — спинальная мышечная атрофия, неизлечимое заболевание, разрушающее тело. В 8 лет болезнь обострилась, и мальчику пришлось сесть в инвалидную коляску. На дворе осень 2006 года, и Людвиг Стригеус должен принять решение. Продать µTorrent компании Spotify и начать работать на нее — или согласиться на одно из двух других предложений. Представитель Azureus прилетает в Гётеборг и приглашает его на ужин в Elite Hotel. BitTorrent, Inc. отправляет его на кинофестиваль в Канны, оплачивая все расходы. Spotify также регулярно выходит на связь. Все в нетерпении. Заранее определить, какая ставка сыграет, не помогают даже аналитические способности Людде. Слишком много вопросов. Azureus вскоре присылает длинный договор — малопонятный язык американского коммерческого права, страницы и страницы казуистики. Людвига Стригеуса беспокоят возможные юридические последствия продажи. Ведь программой пользуются, чтобы нелегально скачивать контент. Несколько месяцев назад в Швеции к владельцам The Pirate Bay приходила полиция. А если и ему предъявят иск? В конце концов Людвиг Стригеус выбирает Spotify. Это будет надежнее всего — работать на шведскую компанию, вместе с лично знакомыми коллегами… В следующем году он покинет родительский дом и переселится в отдельную специально оборудованную квартиру в Гётеборге. А пока живет в бизнес-отеле и начинает трудиться на Spotify полный рабочий день. В середине октября 2006 года сделка завершается. Spotify выплачивает Людвигу Стригеусу большую сумму наличными и делает своим акционером с четвертой по величине долей. Мартин Лорентсон — 42,8% Даниэль Эк — 42,8% Феликс Хагнё — 9,5% Людвиг Стригеус — 4,9% — Полный список владельцев Spotify на апрель 2007 года. -
Вычитала
I’d never thought that I could just . . . hew to my own mean. I thought about Allison. She also talked a lot; sometimes she gossiped. I’d heard her say uncharitable things; she’d said them about me! For as much as I idolized her, I was also deeply aware of her flaws. (The list was much the same as mine.) Was it possible that someone could love me the way I loved her? The way she loved me? “Okay, okay,” I said, barely conceding. “I’ll believe you when it happens.” Two weeks later, it did. #книги -
Вычитала
Eva Hagberg Fisher, «How to Be Loved: A Memoir of Lifesaving Friendship»: I was thinking of joining Tinder. I figured it could be as loose and casual as I needed it to be. I was obviously not in the market for a real relationship. I told Allison my plans and also my worries; I might have been moderately delusional about my readiness to date, even casually, but at least, I tried to show, I was moderately aware of my delusions. “I guess I should figure out how to be less intense about my situation,” I said, as if I’d just come up with the thought. “I don’t want to scare anyone away.” I figured she’d take the bait and say something like I wasn’t that intense and I was doing just great and I couldn’t possibly scare anyone away anyway because I was a very relaxed and enjoyable person to be around. We pulled up to a stoplight. A long one. She turned to me. “Well, babe, the thing is . . . you’re a pretty acquired taste. And you’re really not for everyone.” WHAT? “You’re a funny girl,” she said. “You are really intense.” I opened my mouth to protest this intimation of intensity. To say that maybe I wasn’t as intense as she thought, or of course I was super intense, because I was going through a super intense thing, but normally I was totally chill and relaxed and not even remotely a little bit intense, or like how could she tell me I was an acquired taste when I’d just been through the greatest trauma of my life, and maybe she could be a touch gentler with me. But I gave up before I even started because of course Allison knew me better than I knew myself, would have known that none of this was true. I’d never outright lied to her before; there was no reason to start now. “You’re just not for everyone,” she said. “But there is someone who you’re going to be absolutely perfect for.” “Once I tone it down a bit, you mean.” I was feeling a little bruised. “No,” she said. “I mean that there’s going to be someone who’s going to find it really easy to love you, just like I do.” “Okay, once I stop being so much . . . myself.” “No. Babe. No. The things you think are bad, those are the things that make you lovable.” She knew all the things I didn’t like about myself. We went over a few of them. I was talkative, enthusiastic, bossy. I overshared. I expected too much of people. I was less focused than I felt I should be. I was self-centered and selfish and forgetful and didn’t listen all the time, and if I wasn’t interested in a conversation I didn’t even pretend to be interested. I was terrible at small talk; I went deep way too fast. I sometimes lacked boundaries: personal, physical, sexual. I came on way too strong and then disappeared way too suddenly. I was secretive. I never wrote thank-you notes. I was easily distracted. I was jealous of my wealthy friends. I didn’t particularly like to do anything that didn’t feel easy. I was competitive. I was short-tempered and impatient. I should say, to all of the above, I am. Allison knew all of that. I wanted to disappear into the seat. I thought about picking up my phone again, pretending to need to send a text. But time with her was precious, and I’d finally figured that out. “I guess I’m glad you didn’t sugarcoat this?” I said, after she’d finished confirming that my worst fears about myself were true. “Your flaws aren’t the point,” she said. “The point is that these are all the things that make you you, and I love you, and so will someone else.” None of this felt remotely possible. I itched to change the subject. But before I could, she spoke again. “Trust me,” she said. “I’m flawed too—and it was just so easy for William to love me. You don’t have to tie yourself up in knots to try to be someone else. And besides, you’re not very good at it.” I looked at her. “You’re so good at being Eva,” she said. “Why don’t you just go with that?” -
Вычитала
Вернемся к книжке про дружбу-а-также-зависимость-и-смертельную-болезнь. В следующем кусочке для меня есть парочка red flags (очень быстро начатые отношения с «идеальным» партнером, скажем), но мне также нравится тамошний подход насчет себя: не переделаться так, чтобы меня выдержали (а потом тратить все силы на маскировку и злиться на то, что меня-настоящую не принимают)… нет, остаться собой насколько возможно, найти тех, кому нравится как раз моё естественное состояние (тут много примечаний о том, что состояния наши постоянно меняются и без маскировки всё равно вряд ли обойтись, но идея, наверное, ясна). -
Вычитала
Друг-моряк стоял рядом, поправляя брезентовый чехол крышки переднего люка. Он задержался, чтобы посмотреть на деймона маленькой девочки, играющего с дельфинами. Деймон Джерри, морская чайка, сидела на шпиле, засунув голову под крыло. Моряк сразу понял переживания Лиры. — Помню, когда я впервые вышел в море, моя Белисария еще не решила, какая форма ей ближе. Я был молод, а ей нравилось быть дельфином. Я боялся, что она навсегда останется такой. На моем первом корабле плавал старый моряк, который не мог сойти на землю, потому что его деймон принял облик дельфина. Он был отличным моряком, лучшим штурманом, какого я когда-либо знал; он мог заработать состояние на рыбной ловле, но он не был счастлив. Он никогда не был счастлив, пока не умер и его не похоронили в море. — А почему деймонам нужно выбрать одну форму? — спросила Лира. — Я хочу, чтобы Пантелеймон всегда мог меняться. — Деймоны выбирают одну форму, и так будет всегда. Так приходит взросление. Однажды ты устанешь от его постоянных изменений и захочешь, чтобы деймон навсегда принял одну форму. — Никогда не захочу! — Конечно, захочешь. Ты захочешь вырасти, как остальные девочки. У постоянной формы есть свои преимущества. — И какие? — Она помогает понять, что ты из себя представляешь. Возьми, например, старушку Белисарию. Она морская чайка, а значит и во мне есть часть морской чайки. Я не важен, не роскошен и не красив, но я закален и могу выжить везде, подыскать себе еду и компанию. Сознавать это совсем неплохо. Когда твой деймон принимает окончательную форму, ты понимаешь, что ты за человек. — А если деймон выберет форму, которая мне не нравится? — Ну, значит, всю жизнь ты будешь испытывать неудовлетворенность. На свете живет множество людей, которые хотели бы иметь деймоном льва, а им достался пудель. Пока эти люди не поймут, что нужно радоваться тому, что у тебя есть, они будут жаловаться на жизнь. Лира слушала моряка, но ей не верилось, что когда-нибудь она вырастет. #книги -
Вычитала
Филип Пулман, «Северное сияние»: Корабль продвигался к северу, дни становились холоднее. Пришлось перерыть содержимое трюмов в поисках непромокаемого костюма, который можно было бы переделать для Лиры. Джерри научил Лиру шить — дело, которому девочка предавалась с удовольствием, хотя в Джорданском коледже относилась к этому занятию с презрением и сбегала с уроков миссис Лонсдейл. Вместе они соорудили водонепроницаемую сумку для алетиометра, которую Лира могла привешивать к поясу «на случай падения в море». Обезопасив таким образом прибор, Лира в непромокаемом плаще и зюйдвестке прижималась к поручням, наблюдая, как жалящие брызги разбиваются о нос и рассыпаются по палубе. Временами она страдала от морской болезни, особенно когда ветер крепчал и корабль взлетал к самым гребням серо-зеленых волн, и тогда Пантелеймон брался за дело, отвлекая Лиру низким полетом над пенистыми холмами в облике буревестника; ощущая его безграничное ликование среди беснующихся волн и ветра, Лира забывала о тошноте. Время от времени деймон пытался становиться рыбой, а однажды даже порадовал стайку дельфинов, присоединившись к ним под видом соплеменника. Дрожащая Лира стояла на полубаке и восторженно хохотала, глядя, как ее любимый Пантелеймон, лоснящийся и могучий, выпрыгивал из воды с полдюжиной таких же гибких серых тел. Ему, конечно, приходилось держаться поближе к кораблю, поскольку он не мог удаляться от Лиры; но Лира ощущала его жажду мчаться вперед со всей возможной скоростью, наслаждаясь этой гонкой. Лира разделяла его удовольствие, хотя за видимой радостью скрывались боль и страх. А что, если ему понравиться быть дельфином больше, чем жить с ней на земле? Что тогда делать? -
Вычитала
Гаджеты дают нам иллюзию повышенного контроля и компетентности. Кроме того, они заставляют нас чувствовать себя информированными. Технологии делают нас умнее, не так ли? Нет, факты опровергают и это заблуждение. Психолог Гленн Уилсон обнаружил, что знание о наличии непрочитанного электронного письма в почтовом ящике может снизить ваш IQ на 10 пунктов при решении задачи. Префронтальная кора, та часть мозга, которая помогает нам расставлять приоритеты и принимать управленческие решения, легко отвлекается на новые стимулы. Она хочет узнать, о чем говорится в электронном письме, и при этом расходует энергию на размышление об открытии этого письма, что приводит к снижению умственных способностей. Многие телефоны выводят сообщения на экран сразу при получении, отображая поверх всего остального контента. «Добавьте к этому факту социальное ожидание, из-за которого оставшееся без ответа сообщение может показаться отправителю оскорблением, — пишет Дэниел Дж. Левитин в газете The Guardian, — и вы получите все необходимое для формирования зависимости: полученное сообщение активирует ваши центры новизны. Вы отвечаете и чувствуете себя вознагражденным за выполнение задания (о котором за 15 секунд до этого вы и не подозревали). Каждое из действий способствует выработке очередной дозы дофамина, а ваша лимбическая система кричит: “Еще! Еще! Давай еще!”». Не забывайте, что чтение новых сообщений также способствует выработке кортизола и адреналина, которые затуманивают ваше сознание и заставляют вас испытывать стресс и тревожность. Подобный цикл — очевидный рецепт неэффективной работы и неприятных ощущений. Действительно, при попытке сосредоточиться на нескольких вещах мы думаем, будто используем свое время максимально эффективно. М. Г. Зиглер оправдывал такое поведение в своем эссе под названием I Will Check My Phone at Dinner and You Will Deal with It («Я буду проверять свой телефон за ужином, и вам придется с этим смириться»), опубликованном на ресурсе TechCrunch. «Простите, но мы живем в эпоху ”Ужин 2.0”, — пишет он, — и я наслаждаюсь такими ужинами больше, чем когда-либо. Можно ли считать такое поведение антисоциальным? Конечно. Может ли рабочее письмо, на которое вам необходимо ответить, послужить отвлекающим фактором? Безусловно. Однако именно так устроен современный мир. Мы теперь всегда на связи. И некоторым из нас это очень нравится». Предполагаю, одна из причин, по которой «некоторым из нас это очень нравится», это дофаминовый кайф, описываемый нейробиологами, но я, конечно, не собираюсь никому указывать, что им делать и какие решения принимать. Это было бы лицемерием с моей стороны, ведь на протяжении большей части своей взрослой жизни я утверждала, что способна фантастически эффективно справляться с несколькими задачами одновременно! В течение многих лет я даже указывала эту способность в резюме как «особый навык». #книги -
Вычитала
Селеста Хэдли, «Нам надо поговорить, или секреты осмысленного общения»: Если вы думаете, что можете эффективно делать два дела одновременно, боюсь, мне придется вас разочаровать. Вопреки распространенному мнению, люди не способны к многозадачности. В действительности сама концепция многозадачности не применима к человеку. Изначально она использовалась для описания работы компьютера, на котором одновременно запускалось несколько программ. Однако человеческий мозг работает иначе, чем компьютерные операционные системы. Мы можем сосредоточиться только на чем-то одном. Как известно, многие люди думают, будто они способны работать в режиме многозадачности, — я тоже так думала. Если вы когда-нибудь наблюдали за действиями повара в заведениях быстрого питания, работой медсестры отделения скорой помощи или учителя средней школы, то могли поверить в то, что это возможно. Однако, по словам нейробиолога Эрла Миллера из Массачусетского технологического института, мозг очень хорошо умеет обманывать сам себя. Когда мы думаем, что работаем в режиме многозадачности, то на самом деле просто очень быстро переключаемся с одной задачи на другую. Мы не замечаем этого переключения внимания, поэтому нам кажется, что мы способны сосредоточиваться на двух вещах одновременно. К сожалению, именно поэтому множество людей по-прежнему пишут текстовые сообщения за рулем. Мы не можем решать две задачи одновременно, особенно если для их решения используется одна и та же часть мозга. Это означает, что мы не можем одновременно набирать электронное письмо и разговаривать по телефону, левое полушарие нашего мозга не в состоянии справиться с обеими задачами в один момент времени. Эрл Миллер утверждает: «Обе задачи связаны с коммуникацией посредством письменной или устной речи, поэтому между ними существует конфликт». Этот конфликт называется интерференцией. То же самое происходит, когда вы беседуете с коллегой, одновременно просматривая ленту новостей в Фейсбуке, или разговариваете с автомехаником, изучая цены на коробки передач на своем планшете. Не могу точно сказать, сколько раз во время готовки у меня подгорала еда, когда я пыталась одновременно разговаривать с сыном и смотреть телевизор. И все же попытка работать в режиме многозадачности доставляет мозгу удовольствие. Нейробиолог Дэниел Дж. Левитин считает, что быстрое переключение с одного действия на другое «создает дофаминовую петлю обратной связи, вознаграждая мозг за утрату фокуса и постоянный поиск внешней стимуляции». В конце концов мы платим высокую цену за этот дофаминовый кайф. Быстрое переключение нейронов повышает выработку кортизола и адреналина — двух гормонов, которые «способствуют чрезмерной стимуляции мозга, делая сознание затуманенным, а процесс мышления беспорядочным». Таким образом, работа в режиме многозадачности дает нам иллюзорное ощущение сверхэффективности, размывая наше сознание и не позволяя адекватно оценить свои когнитивные способности. Кроме того, кортизол и адреналин вызывают стресс и тревожность. Да, мы чувствуем себя полными энергии, пытаясь делать три вещи одновременно, но в итоге испытываем нервное перенапряжение. И для этого избыточного напряжения есть причина, поскольку ухудшение когнитивных способностей может привести к ошибкам. -
Вычитала
We discussed me being useful, and I was convinced I didn’t have anything to give anyone. “Babe, I haven’t done anything for anyone in years,” she said to me, when I told her how useless I felt. All I saw was Allison doing things for people. She answered the phone when someone called looking for help with not picking up a drink. She answered the phone when someone called for help with a friend who’d been diagnosed with cancer. She answered the phone when her mother called, when her sister called. She answered the phone when I called, and she’d answered the doorbell every time I’d shown up, hungry for the love she could give me. “I feel like all I can do right now is take,” I said to her. People had been coming by. Visiting. Bringing me containers of turkey chili and books; my friend from the writing class took me to dinner at an Ethiopian restaurant around the corner; another friend came and sat in the back garden with me. I couldn’t figure out why they were there—I had nothing wise to say to them. I had no money to contribute to the cost of the turkey chili, the Ethiopian dinner. I couldn’t help anyone by writing about them; this time I really couldn’t make anyone famous. “I don’t know if friendship really works like that,” Allison said. “The thing is, it’s really not about parity.” Parity was all I’d ever known about friendship. That a certain kind of score was kept. That reciprocity might not happen immediately, but that it needed to happen at some point: the invitation returned, the dinner bought, the phone call answered, the paper edited, the money sent. But I couldn’t reciprocate. Definitely not now, and possibly not ever. “I think maybe just let them love you?” Allison said after another friend had come, given me food and a book, and left. I told her I’d try. #книги -
Реклама
-
Вычитала
Eva Hagberg Fisher, «How to Be Loved: A Memoir of Lifesaving Friendship»: I took so many pictures of myself then, and later—selfies about to fall asleep, selfies about to get out of bed. I didn’t post all of the pictures, but I took hundreds. I wanted to document what was happening, save it for later. To tell myself that there would be a later. I wanted to see myself reflected back to me. I wanted to know what I looked like now, in case I never looked like this again. In case the surgeon’s knife slipped. In case I was thrown straight into eighteen months of chemotherapy. In case my brain needed to be radiated; in case the person I had begun stitching together in the years since I’d stopped drinking disappeared. One morning, I took a picture and then looked at my eyes, my nose, my eyebrows. It wasn’t the same as seeing a reflection. In college, I’d looked at myself in the mirror some nights, trying to find myself in my eyes. “You’re here, you’re here, look at you,” I’d whispered to myself, my nose dripping from cocaine, my throat raw from throwing up the ninth shot I’d taken. But here, looking at a picture of myself on my phone, I felt more present. Presence was all I had. I couldn’t do anything for anyone. I couldn’t write, couldn’t work. I couldn’t teach. I couldn’t help anyone. I couldn’t follow the rules of reciprocity; I could only take. How to know that I existed? How to know that I mattered? Of course I had read articles that said that just being was enough. Of course someone had slipped me a Pema Chödrön book. Of course a therapist in New York had tried to convince me that what I saw as the perils of an ordinary life, something I was loath to even consider, were not in fact the pools of quicksand I believed they were. But here, now, all I could do was wait. Wait for pain, and what I was sure would be bad news. And so, click. A picture. I exist. Click. I exist. Those are my eyes. That’s my nose. That’s my mouth, with its right-sided curve. Some of the pictures were just for me. Some were also for me, but in a different way. When I posted the pictures online, it was so that everyone else could remind me that I was still here. Could give me permission to feel the blank terror that permeated every breath. See me, I wanted to say. See how afraid I am. I believed I couldn’t say that. The pull of the narrative that I was tough, and strong, and would get past this felt more powerful than the real story, the one that I felt building underneath, the one that felt more true. That I might not be as tough as I’d always thought. That I might not be as strong as my friends wanted to tell me I was. That I might not get past this. See me. See me. I am so afraid. -
Вычитала
We decided to watch Crazy, Stupid, Love, figured out how to get the Roku to get us there, and soon were watching a scene of Ryan Gosling’s character trying to give Steve Carell’s the best pickup tricks. “God, I feel for you girls now,” Allison said. “We didn’t have to play all these games.” I looked over at her. She pressed pause and turned to me. “I just loved William and fucked him all the time,” she said. William was her dead husband. “It was sex! It wasn’t so complicated.” I didn’t know what to say. It did seem that complicated to me. Sex required games, diffusion, performance. I picked up my phone, pretended I needed to send a text. (How many hours, I wonder now, did I miss with her because of my phone, because of needing to send a text?) She pressed play. And then, I reached for a cookie from the bag we had brought in and placed at the foot of the bed, and lost my balance, and grabbed on to her arm, lightly, for stability. But instead of letting go, I gave her a squeeze, the briefest rub, just to acknowledge the touch, to finish it delicately instead of abruptly. “That feels so good,” she said. I forced myself to pause. To open my palm, to lay it against her arm. The tightness inside me unwound again, just one more millimeter. She shifted, sitting up so that her entire upper back was pulled away from the wall. She was wearing a gray cashmere cardigan and I tentatively touched her upper back. I felt her soften under my touch, felt her settle in to what felt for her like an easy intimacy—something I had never experienced. I hadn’t been held much as a child, hadn’t automatically learned to hug and squeeze and pat and touch, and so Allison’s ease with touch, with responding to touch, with asking for it, was new to me. “Oh, that’s so nice,” she said as I moved my hand across her shoulders, as I flattened my hand and spread my fingers and made even more space for contact. The comfort she felt with herself and her own body, even as her body was racked with a pain she could barely describe even in poetry, was as foreign to me as the London hotel room in which I’d been in bed with Matt. As I touched her body I felt how acutely I had lost any sense of mine. I could not have known if something felt good. I lived in my body knowing that it was the vessel for my mind, but beyond that it was irrelevant. And so Allison’s desire for touch confused me, required a certain level of purposeful accommodation, of almost tangible effort. And yet the way in which she invited me to touch her was also a way of her touching me. This was not one-way, not a pat or a stroke of the arm, not the forced hugs I’d seen her experience at the end of the meetings. My hand was touching her, but her back was touching me. We were in this together. When I think about Allison now, I feel the softness of her cashmere sweater under my hand, can sense the vastness of its gray color everywhere in my perception field. Years after we watched the movie, and weeks before she died, as I was trying to tell her who she had been to me, the words that came to mind were “second mother,” but she wasn’t that—our relationship wasn’t maternal. So I came to think of her as a midwife, a doula, because what I felt her do with her body under my palms and fingers so keenly aware of the tender fibers of her cashmere hoodies was to lift me from one part of my life and gently, so gently, hold me as I moved myself to another. “You carried me,” I said to her once, in the moments we had after we knew her mind would go, and before it started to leave. “Well, that’s not exactly it,” she said. “I feel more that I just held you while you changed.” And it was that that was so surprising and so magic. I had never been touched or held with a kind of pure and untrammeled love before, a love that wasn’t clouded by anxieties, or by sexual desire, or by the awkwardness of being in a young body that doesn’t know how to touch, or that—most important—didn’t request anything of me. #книги -
Вычитала
Eva Hagberg Fisher, «How to Be Loved: A Memoir of Lifesaving Friendship»: Her cancer came back and I felt that I should do something because that’s what everyone else around me seemed to be doing—extra hugs and sideways head tilts and the look that said at once “I pity you and I am afraid of you,” and I would watch myself looking at her body—her thin arms and her huge butt—and I would wonder where the cancer was and where the chemo was and how she was being treated and also how it felt to be in her body. Did cancer hurt? And I wondered why she wasn’t used to it—why it seemed like this was such a big deal for her. I’d heard her talk about chemo and surgeries and radiations, and most of all her fear of CT scans, her nervous anxiety that made her talk for longer than the four minutes we informally allotted each person, and I didn’t understand how she wasn’t used to it by now. I was used to it—to her having cancer. And I couldn’t imagine, couldn’t fathom, a life that was lived between scans, where each prospect of that whirring tube was more terrifying than the last. (Until I joined her.) I didn’t yet know how to be with her in a meaningful way, but I knew that I could bring food, enjoyed feeling like I was being of service, and useful, could proudly report to my spiritual guide that I had done a good deed that week, and so one Friday night I offered to bring Allison dinner from the Whole Foods near her house, and she accepted, gratefully, and I arrived, and we sat down at her kitchen table and she told me about her cancer, about where it was, and I said things like “I can’t imagine” as I slowly shook my head in the performance of baffled confusion in the face of a kind person’s illness that I’d seen others do. “It’s everywhere in my liver,” she said, holding and stroking her right side with her right hand as with the other hand she took a bite of roast chicken, of the broccoli she loved. I didn’t even know the liver was on the right side. I didn’t know how badly cancer could hurt. “TV on the bed?” she asked, as I cleared her plate and threw out my paper box of macaroni and cheese. I’d only ever gotten in bed with someone I’d been having sex with. I thought of the artist Tracey Emin’s tent, embroidered with the names of, as it was titled, Everyone I Have Ever Slept With, and how I’d seen it in London during the Sensation show in 1999, and how I’d assumed, of course, that everyone listed would be someone she’d had sex with, but her mother was on there, her friends. I’d never been in bed with someone, been so intimate with someone that I wasn’t trying to sleep with, and the categories, now that we were about to get in bed together, confused me. I couldn’t figure out where to slot Allison—was she a sick old woman I was helping? Was she a sick wise sage who was helping me? Was she someone I was going to have sex with? I helped her up and we walked into the bedroom, its bed pushed to the corner, a huge TV on the wall, and every surface—the long desk, two chairs, the bookshelves, the top of the bookshelves—covered in stacks of books. Strout, the Ann/es (Patchett and Tyler), Lively, Colwin. Everything she read had the same strand of inquiry, the same question. How should we live? And the room smelled, of laundry, which she did every day, but also of a faint but bright acidity, a smell I categorized as belonging to her specifically until I smelled it again, years later, in an oncology suite bathroom, and almost fell to the floor from recognition and grief.