Марина Цветаева. Страница 6

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось. И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все — как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой. Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе… — Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле! К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,                                         Чужие и свои?! — Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви. И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру… — Послушайте! — Еще меня любите За то, что я умру. 8 декабря 1913

Грудь женская! Души застывший вздох, — Суть женская! Волна, всегда врасплох Застигнутая — и всегда врасплох Вас застигающая — видит Бог!   Презренных и презрительных утех Игралище. — Грудь женская! — Доспех Уступчивый! — Я думаю о тех... Об одногрудых тех, — подругах тех!.. 5 декабря 1921

1941 год - первый год войны и последний год жизни Марины Цветаевой. Этот год начался в ее родной Москве, где она живет, поглощенная заботами обычной советской гражданки. Поэт с особым мировосприятием в очередной раз оказывается один на один с суровой действительностью военного быта. … 1941-му суждено было стать в истории России смертоносным годом, унёсшим жизни миллионов людей, среди которых была жизнь Марины Цветаевой. «Это моя последняя оборона…», - написала она в одной из своих черновых заметок незадолго до развязки рокового действа. Сегодня 80-я годовщина начала контрнаступления под Москвой - первая победа, которая вселила надежду и показала всему миру то, что гитлеровская армия не всесильна. До этого события не суждено было дожить ни Марине Цветаевой, ни Сергею Эфрону. https://dommuseum.ru/moscow_in_war.pdf

moscow_in_war.pdf

application/pdf

Не для льстивых этих риз, лживых ряс — Голосистою на свет родилась!   Не ночные мои сны — наяву! Шипом-шепотом, как вы, не живу!   От тебя у меня, шепот-тот-шип — Лира, лира, лебединый загиб!   С лавром, с зорями, с ветрами союз, Не монашествую я — веселюсь!   И мальчишка — недурён-белокур! Ну, а накривь уж пошло чересчур, —   От тебя у меня, шепот-тот-шип — Лира, лира, лебединый загиб!   Доля женская, слыхать, тяжела! А не знаю — на весы не брала!   Не продажный мой товар — даровой! Ну, а ноготь как пойдет синевой, —   От тебя у меня, клекот-тот-хрип — Лира, лира, лебединый загиб! 4 декабря 1921

Зима Мы вспоминаем тихий снег, Когда из блеска летней ночи Нам улыбнутся старческие очи Под тяжестью усталых век. Ах, ведь и им, как в наши дни, Казались все луга иными. По вечерам в волнисто-белом дыме Весной тонули и они. В раю затепленным свечам Огни земли казались грубы. С безумной грустью розовые губы О них шептались по ночам. Под тихим пологом зимы Они не плачут об апреле, Чтобы без слез отчаянья смотрели В лицо минувшему и мы. Из них судьба струит на нас Успокоенье мудрой ночи, — И мне дороже старческие очи Открытых небу юных глаз.

Так плыли: голова и лира, Вниз, в отступающую даль. И лира уверяла: мира! А губы повторяли: жаль!   Крово-серебряный, серебро- Кровавый след двойной лия, Вдоль обмирающего Гебра — Брат нежный мой, сестра моя!   Порой, в тоске неутолимой, Ход замедлялся головы. Но лира уверяла: мимо! А губы ей вослед: увы!   Вдаль-зыблящимся изголовьем Сдвигаемые как венцом — Не лира ль истекает кровью? Не волосы ли — серебром?   Так, лестницею нисходящей Речною — в колыбель зыбей. Так, к острову тому, где слаще Чем где-либо — лжет соловей...   Где осиянные останки? Волна соленая — ответь! Простоволосой лесбиянки Быть может вытянула сеть? — 1 декабря 1921

… в моих руках и золото — жесть, и мука — опилки.

Детство (умение радоваться) невозвратно.

Собирая любимых в путь, Я им песни пою на память — Чтобы приняли как-нибудь, Что когда-то дарили сами. Зеленеющею тропой Довожу их до перекрестка. Ты без устали, ветер, пой, Ты, дорога, не будь им жесткой! Туча сизая, слез не лей,— Как на праздник они обуты! Ущеми себе жало, змей, Кинь, разбойничек, нож свой лютый. Ты, прохожая красота, Будь веселою им невестой. Потруди за меня уста,— Наградит тебя Царь Небесный! Разгорайтесь, костры, в лесах, Разгоняйте зверей берложьих. Богородица в небесах, Вспомяни о моих прохожих!

Полнолунье и мех медвежий, И бубенчиков легкий пляс... Легкомысленнейший час! — Мне же Глубочайший час. Умудрил меня встречный ветер, Снег умилостивил мне взгляд, На пригорке монастырь светел И от снега — свят. Вы снежинки с груди собольей Мне сцеловываете, друг, Я на дерево гляжу, — в поле И на лунный круг. За широкой спиной ямщицкой Две не встретятся головы. Начинает мне Господь — сниться, Отоснились — Вы. 27 ноября 1915

(Из цикла «Сон») В мозгу ухаб пролёжан, — Три века до весны! В постель иду, как в ложу: Затем, чтоб видеть сны: Сновидеть: рай Давидов Зреть и Ахиллов шлем Священный, — стен не видеть! В постель иду — затем. Разведены с Мартыном Задекою — не всё! Не доверяй перинам: С сугробами в родстве! Занежат, — лести женской Пух, рук и ног захват. Как женщина младенца Трехдневного заспят. Спать! Потолок как короб Снять! Синевой запить! В постель иду как в прорубь: Вас, — не себя топить! Заокеанских тропик Прель, Индостана — ил... В постель иду как в пропасть: Перины — без перил! 26 ноября 1924

«Я буду любить тебя всё лето»,— это звучит куда убедительней, чем «всю жизнь» и — главное — куда дольше!

Скамейка. На скамейке — Татьяна. Потом приходит Онегин, но не садится, а она встает. Оба стоят. И говорит только он, все время, долго, а она не говорит ни слова. И тут я понимаю, что рыжий кот, Августа Ивановна, куклы не любовь, что это — любовь: когда скамейка, на скамейке — она, потом приходит он и все время говорит, а она не говорит ни слова.

Любовь — это плоть и кровь.
Цвет, собственной кровью полит.
Вы думаете, любовь —
Беседовать через столик?

Часочек — и по домам?
Как те господа и дамы?
Любовь, это значит…
— Храм?
Дитя, замените шрамом

На шраме! — Под взглядом слуг
И бражников? (Я, без звука:
“Любовь — это значит лук
Натянутый — лук: разлука”.)

Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе
Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь.
О милая! Ни в гробовом сугробе,
Ни в облачном с тобою не прощусь.

И не на то мне пара крыл прекрасных
Дана, чтоб на́ сердце держать пуды.
Спеленутых, безглазых и безгласных
Я не умножу жалкой слободы.

Нет, выпростаю руки, стан упругий
Единым взмахом из твоих пелен,
Смерть, выбью!— Верст на тысячу в округе
Растоплены снега — и лес спален.

И если всё ж — плеча, крыла, колена
Сжав — на погост дала себя увесть,—
То лишь затем, чтобы, смеясь над тленом,
Стихом восстать — иль розаном расцвесть!

Я столько людей перевидала, во стольких судьбах перегостила...

Я не прошу ни сердечности, ни рыцарства. Мне достаточно, что бы со мной поступали прилично.

Умыслы сгрудились в круг.
Судьбы сдвинулись: не выдать!
(Час, когда не вижу рук)
Души начинают видеть.