Я небо приоткрою, как старый клавесин, И пальцы окуну в клавиатуру звезд, И звуки оживут, и вниз дождем косым Скользнут по кронам елей и берёз,
И оплывет луна Подтаявшей свечой, И обретет струна В созвучье голос свой, И расцветет в миноре Легкий птичий гам, И будет волны море Гнать к моим ногам.
Я прикоснусь губами к талому ручью. И отзовется он, как тонкая свирель. И я его звенеть по нотам научу, И снова превращу ноябрь в апрель.
И, будто с куполов Малиновый трезвон, Сорвется с проводов Капели светлый тон, И расцветет в миноре Легкий птичий гам, И будет волны море Гнать к моим ногам.
Я вытяну дожди в шесть разноцветных струн И пальцами ветров возьму аккорд зари, И надо мной сгорят двенадцать желтых лун, Похожих на простые фонари.
И неба акварель Рассветит первый луч, И тоненькая трель Порвет завесу туч, И я увижу вновь Знакомые черты. В них нежность и любовь. Я знаю, это - ты!
Хочется легкого, светлого, нежного, раннего, хрупкого и пустопорожнего, и безрассудного, и безмятежного, напрочь забытого и невозможного.
Хочется рухнуть в траву непомятую, в небо уставить глаза завидущие и окунуться в цветочные запахи, и без конца обожать все живущее.
Хочется видеть изгиб и течение синей реки средь курчавых кустарников, впитывать кожею солнца свечение, в воду, как в детстве, сигать без купальников.
Хочется милой наивной мелодии, воздух глотать, словно ягоды спелые, чтоб сумасбродно душа колобродила и чтобы сердце неслось, ошалелое.
Хочется встретиться с тем, что утрачено, хоть на мгновенье упасть в это дальнее… Только за все, что промчалось, заплачено, и остается расплата прощальная.
Медлительной чредой нисходит день осенний, Медлительно крутится жёлтый лист, И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист - Душа не избежит невидимого тленья.
Так, каждый день стареется она, И каждый год, как жёлтый лист кружится, Всё кажется, и помнится, и мнится, Что осень прошлых лет была не так грустна.
О не лети так, жизнь, слегка замедли шаг. Другие вон живут, неспешны и подробны. А я живу — мосты, вокзалы, ипподромы. Промахивая так, что только свист в ушах
О не лети так жизнь, уже мне много лет. Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой. Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй. Ведь у него, поди, и курева то нет.
О не лети так жизнь, мне важен и пустяк. Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу. И пусть я никогда спектакля не увижу, Зато я буду знать, что был такой спектакль
О не лети так жизнь, я от ветров рябой. Мне нужно этот мир как следует запомнить. А если повезет, то даже и заполнить, Хоть чьи-нибудь глаза хоть сколь-нибудь собой.
О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись. Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай. Пусть будет все — тюрьма, болезнь, несчастный случай. Я все перенесу, но не лети так, жизнь.
Я ненавижу в людях ложь. Она порой бывает разной: Весьма искусной или праздной И неожиданной, как нож. Я ненавижу в людях ложь. Ту, что считают безобидной, Ту, за которую мне стыдно, Хотя не я, а ты мне лжешь. Я ненавижу в людях ложь. Я негодую и страдаю, Когда ее с улыбкой дарят, Так, что сперва не разберешь. Я ненавижу в людях ложь. От лжи к предательству полшага. Когда-то все решала шпага, А нынче старый стиль негож. Я ненавижу в людях ложь. И не приемлю объяснений. Ведь человек как дождь весенний. А как он чист, апрельский дождь! Я ненавижу в людях ложь.
Люблю людей в прекрасном настроении, Когда в глазах смеется доброта, А в сердце – то незримое свечение, То синевы простор и высота.
Нет, каждый вроде выглядит обычно: Прошел и не запомнится вовек, Но стало настроение отличным, И словно обновился человек.
Пусть дома, пусть во всяком учреждении, С какой к нему ни сунешься нуждой, Тот человек, в отличном настроении, Шагнет к тебе с улыбкой и с душой.
В толпе, в час пик, где часто сущий ад, Страстей и споров попросту не будет, Ведь в превосходном настроенье люди Не злобствуют и даже не грубят.
А главное, в невзгодах иль лишениях, Когда порой в душе тоска и лед, Хоть тут ты даже и не ждешь спасения, Но человек в прекрасном настроении Скорей других услышит и придет.
И, право же, не следует дивиться В какой-то мере странностям таким, Ведь если сердце радостью стучится, Оно нередко жаждет поделиться Вот этой своей радостью с другим.
Сравните всех знакомых вам людей, И, безусловно, сразу станет ясно, Что человек, настроенный прекрасно, И мягче, и красивей, и добрей.
И, может, чтобы сложностей не знать, Неплохо б нам принять одно решение: Не отравлять друг другу настроение, А повышать и только повышать!
Среди других играющих детей Она напоминает лягушонка. Заправлена в трусы худая рубашонка, Колечки рыжеватые кудрей Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы, Черты лица остры и некрасивы. Двум мальчуганам, сверстникам её, Отцы купили по велосипеду. Сегодня мальчики, не торопясь к обеду, Гоняют по двору, забывши про неё, Она ж за ними бегает по следу. Чужая радость так же, как своя, Томит её и вон из сердца рвётся, И девочка ликует и смеётся, Охваченная счастьем бытия.
Ни тени зависти, ни умысла худого Ещё не знает это существо. Ей всё на свете так безмерно ново, Так живо всё, что для иных мертво! И не хочу я думать, наблюдая, Что будет день, когда она, рыдая, Увидит с ужасом, что посреди подруг Она всего лишь бедная дурнушка! Мне верить хочется, что сердце не игрушка, Сломать его едва ли можно вдруг! Мне верить хочется, что чистый этот пламень, Который в глубине её горит, Всю боль свою один переболит И перетопит самый тяжкий камень! И пусть черты её нехороши И нечем ей прельстить воображенье,- Младенческая грация души Уже сквозит в любом её движенье. А если это так, то что есть красота И почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, Или огонь, мерцающий в сосуде?